Я даже плохо соображал, гадая, чего де он, паразит, так налопался? В животе у меня так бурчало, что некоторые клиенты оглядывались. А один мужик спросил серьёзно:
— Это он на меня такой голодный? Ты, чай, не этот, не, как его… каннибал?
— Сам ты каннибал, — обозвал его я, но «процедуру» довёл до конца.
Мне уже не нужно было сильно-сильно концентрироваться. Правильно папа говорил. Ко всему человек привыкает, пристраивается и приспособляется, и то что когда-то делал с трудом потом делает, даже не замечая.
Почему я не воспротивился нашествию болезных? А какая разница, когда этим заниматься? Всё равно бы пришлось. Шила в мешке не утаишь. А с местными шаманами пообщаться я намеревался. А с кем ещё советоваться? Не с цыганами же⁈ А тут такой случай подвернулся. И ведь почувствовал мою силу дед Василий. А я ничего не чувствовал.
Местных аборигенов я знал, как «облупленных». Тридцать лет на Бикин ездил. Только здесь мне и отдыхалось по-настоящему. Заберёшься в чегиря и живёшь на подножном корму. В начале июня — рыбалка на тайменя, ленка и хариуза, а в среднем течении и на щуку. В октябре, до схода рыбы в низовья, рыбалка и охота на благородного оленя на реву. Знакомые удэгейцы уже верили, что и один по хозяйству управлюсь и выживу и летом, и зимой. Оставляли в зимовье, да. И батом научился неплохо управлять, а это наука особая. Сами аборигены, бывало, ошибались, и ошибки вели к плачевным результатом. И у меня поначалу были случаи, что переворачивал бат.
На реке существует вроде как постоянная «волна», образованная течением. И когда низкобортная лодка упирается во что-то, то «волна» может захлестнуть лодку. Или когда на мель сел и переступил в лодке ногами неосторожно. Очень легко черпануть бортом и «ву а ля». Поплыл…
Так у меня мотор заглох, а шест перехватить не успел. Думал, заведусь. А корма возьми и обопрись на ветку, что параллельно воде висела. Лодка и притонула одним бортом. Друзей тогда вёз. Имущество, ружья потопили, сами едва выплыли, в сапогах ведь и без спасжилетов. После этого всегда в жилете по Бикину перемещался. Удэгейцы издевались, но я плевал на издёвки. После этого ещё два раза «купался» и боялся реки до дрожи в коленях, а потом словно отпустило.
Так у меня было, когда я учился вождению автомашины. Без инструктора учился, потому что права купил за сотню баксов. Тогда, в начале девяностых, такое можно было провернуть. Машина у меня была «Тойота Карина» — универсал восемьдесят какого-то года. По работе дали. Соврав, что управлять умею, а права скоро куплю, я получил машинёшку и тренировался в езде по городу и, попутно, ездил на работу и по работе. Мимо гаишников, без страха и упрёка, ха-ха…
Мне так нравился Бикин, что я даже задумывался о приобретении охотничьего участка.
Однако, все ближние участки на Бикине были давно расписаны по семьям, а в верховья реки одному добраться было не очень выгодно. Топлива не напасёшься… На те территории аборигены особо не претендовали, хотя пытались всю реку «записать» в свою вотчину.
За вечер я исцелил тридцать пять человек, если считать с Ефремом и дедом Василием, и какой-то результат, судя по удивлённым и радостным возгласам, место всё-таки имел. Первой, конечно, заорала Наталья, внучка деда Василия. С полати она слезла тихая, прислушивающаяся к своим ощущения, а выйдя, разрыдалась и завыла в голос так, что некоторые селянки крестясь покинули двор Дункая.
Оставшиеся бабы накинулись на деваху:
— Ну, как? Ну, что? Болит? Не болит?
Наталья, нарыдавшись и навывшись, вдруг успокоилась, обернулась на нас с дедом, стоящих в банных дверях, и сказала, обращаясь ко мне:
— Что хочешь сейчас проси. Всё отдам.
Я непонимающе развёл руками, выкатил из банного дровяника чурбан и показав на него, вызвал следующую. О днако пока бабы не распросили Наталью, что с ней делали и что она ощущала в подробностях, исцеляться не спешили. Зато очень внимательно слушали повествование Натальи, сопровождавшееся ужимками, хихиканьем, стрельбой глазами, и покраснением на щеках слушательниц. То и дело Наталья тыкала пальцем в нижнюю часть своего тела и тоже рдела.
После «разведопроса» товарки ко мне вышла самая взрослая женщина, на вид выглядевшая лет на шестьдесят.
— Ноги у меня болят, милок, и спина, — сказала она.
Конвейер после этого заработал. Похоже, все бабы в селе имели проблемы по «женской линии», потому, что после сеанса они обсуждали не подвижность суставов, а свои ощущения «там».
— Набьют мне морду мужики, или нет? — вскоре стал размышлять я. — А вдруг у них «там» абсолютно всё восстанавливается? Ха-ха-ха! Вот хохма будет! Приятная неожиданность? Хе-хе-хе-хе…
Когда мы с дедом Василием ужинали после трудов тяжких — Ефрем ещё раньше составил компанию Юрику — шаман сказал:
— Великий дар у тебя, Миша. Даже и не припомню, что был когда-то у наших шаманов. Лечили, — да. Раны заговаривали, кровь останавливали. Про такое рассказывали. Даже у меня, помню, несколько раз получалось сильное кровотечение остановить. Но чтобы из старика превратился нормальный мужик, как со мной это произошло, такого у нас никогда не было. И ведь не только мне ты помог. Вон сколько согбенных выпрямил. Сколько тех, кто охоту забросил, в тайгу уйдут⁈ Да и я готов свой бат на воду поставить. А ведь на реке не был лет пять. Рассохся, наверное бат? Ну, ничего… Сейчас я и сам смогу поправить.
Дед Василий посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, и они, хоть и были суставчатые, двигались легко.
— Так и поехали, — сказал Ефрем. — Покатаем ребят. Мой бат в порядке. Мотор перебран и проверен. Без сбоя работает.
— Хм! — дед Василий озабоченно посмотрел на Ефрема. — Моё зимовье давно
Я сильно проголодался и ничего не говорил, а только ел. Ефрем наварил «тонну» пельменей, сделанных из фарша, «накрученного» из дикого мяса: оленины и кабанятины. Кроме них на столе стояли миски с солёными огурцами, помидорами, и разными грибами, ягодные компоты, а так же чайники с кипятком и заваркой.
Я, по привычке, сразу сделал себе чай, чтобы запивать жирные пельмени. Знаю я это удэгейское блюдо. Или я такой ненормальный, что запиваю пельмени горячим чаем?
— Неужели, всех исцелишь? — спросил шаман.
— А что остаётся? — спросил я, проглотив очередной, безумно вкусный, пельмень. — Сколько тут жителей? Человек шестьсот?
— Пятьсот тридцать шесть было, когда я сельсоветом
