шее, в то самое место под челюстью, куда мгновение назад вонзилась игла инъектора. Она лихорадочно искала пульс.
Пустота.
Паника, острая и холодная, словно осколок льда, вонзилась ей в грудь. «Нет. Только не это. Бити обещал двадцать минут искусственной комы. Не смерть. Всего лишь нейтрализатор».
Она сместила пальцы чуть ниже, впиваясь в кожу более точно и сильно, заклиная его сердце отозваться.
И наконец ощутила.
Глухой, едва уловимый толчок. Слабый, почти призрачный. Один удар. Затем — мучительно долгая, бесконечная пауза. И следом — еще один.
Восемь ударов в минуту. Всё именно так, как предсказывал Бити. Он был жив.
Китнисс бессильно опустилась на пол рядом с ним, прижавшись спиной к холодному бетону. Ноги больше не держат, а каждый вдох отдается в израненном горле саднящей болью. Она не сводит глаз с Пита: он лежит неподвижно, пугающе напоминая мертвеца, но она знает — где-то в самой глубине его истерзанного разума всё еще теплится жизнь.
Она прокручивает в голове последние минуты. Ощущение его пальцев на своей шее. Яростное желание программы уничтожить её. Свой собственный шаг навстречу опасности, сделанный вопреки здравому смыслу.
«Я была на волосок от смерти.Он почти убил меня.И всё же я подошла к нему сама».
Почему? Потому что увидела его внутреннюю борьбу? Потому что до последнего верила, что он там, в темноте своего безумия, пытается подать ей знак? Или просто потому, что не смогла бы жить с собой, если бы осталась стоять у стены с ножом, наблюдая, как он окончательно превращается в чудовище?
У неё нет ответов. Есть только свершившийся факт: она выбрала сближение вместо обороны. Шагнула в пасть зверя, чтобы спасти человека. И благодаря этому безумному выбору они оба еще дышат. Пока что.
Китнисс касается шеи, чувствуя, как кожа под пальцами становится горячей и припухлой. Скоро здесь расцветут уродливые синяки — наглядные свидетельства его хватки. Она будет носить их как напоминание о том, что настоящая война не ограничивается линией фронта. Что враг может скрываться в сердце того, кто тебе дороже всех. И что порой нужно обнять монстра, чтобы вернуть того, кого любишь.
Она закрывает глаза и откидывает голову на стену, вслушиваясь в установившуюся тишину: гул вентиляции, далекое эхо шагов в коридорах Тринадцатого, свое собственное дыхание... и его. Едва уловимое, редкое, но существующее.
Бити обещал двадцать минут забвения. Скоро Пит очнется. И она не знает, кто именно посмотрит на неё, когда он разомкнет веки.
***
08:49. Последние мгновения ускользающего сознания.
Холод.
Он настиг его мгновенно, словно резкий прыжок в полынью. Казалось, кто-то пустил по венам жидкий азот, превращая кровь в лед. Пит физически ощущал, как нейтрализатор захватывает его тело: от точки укола холод стремительно метнулся вверх к основанию черепа, обрушился вниз к самому сердцу и хлынул по артериям, достигая кончиков пальцев. Это была безмолвная волна, гасившая любую искру жизни на своем пути.
В памяти всплыл голос Бити: «Двадцать минут абсолютного покоя. Для любого стороннего наблюдателя ты будешь мертв».
Лишь теперь, проваливаясь в небытие, Пит осознал истинный смысл этих слов. Со стороны это выглядело как смерть. Но изнутри, из самого эпицентра замерзающего разума, всё ощущалось совершенно иначе.
Программа все еще не сложила оружие. Алое марево, взявшее власть над его плотью, не рассеялось. Оно продолжает яростно толкать его вперед, требуя завершить начатое, довести приказ до конца.
УНИЧТОЖИТЬ ЦЕЛЬ.
Однако тело больше не подчиняется. Нейтрализатор оказался стремительнее системы. Холоднее. Абсолютнее.
Пит чувствует, как подкашиваются ноги — сначала правая, за ней левая, словно кто-то невидимым клинком перерезал удерживающие их нити. Колени сгибаются вопреки воле, и гравитация безжалостно влечет его к земле.
Руки наливаются свинцовой тяжестью. Те самые пальцы, что секунду назад душили Китнисс, начинают разжиматься. Медленно, с мучительной неохотой. Программа отчаянно сопротивляется до последнего дюйма, но терпит сокрушительное поражение.
Ритм сердца неумолимо затихает. 80 ударов в минуту — привычный бег жизни, лишь слегка подстегнутый ядом хайджекинга. 60 — движение замедляется. 40 — пульс становится пугающе редким. 20 — жизнь едва теплится.
Пит отчетливо ощущает каждое сокращение мышцы. Тяжелое. Глухое. Отдаленное. Словно затихающее эхо в огромной пустой зале.
Зрение угасало не сразу — оно размывалось постепенно, слой за слоем, словно невидимый суфлер медленно опускал тяжелый бархатный занавес.
Но пока пелена окончательно не скрыла мир, Пит не сводил с нее глаз. С Китнисс.
Она надрывно кашляла, жадно ловя ртом воздух. Ее голова была запрокинута, а ладони судорожно обхватывали шею. На бледной коже уже проступали багровые отметины — отчетливые, пугающе четкие следы его собственных пальцев.
Его клеймо.
Программа предпринимала последнюю попытку отравить реальность, подменяя ее ложью: она рисовала образ врага, опасной цели, которую следовало стереть с лица земли. Но Пит из последних сил цеплялся за истину. За те лазурные островки на карте Аврелии. За те бесценные шесть процентов души, что все еще принадлежали ему.
Перед ним был не враг.
Это была Китнисс. Та, которую он любил с самого детства. Та, что не бросила его в холодной пещере, когда могла спастись сама. Та, что только что вырвала его из когтей безумия, добровольно шагнув в объятия чудовища.
И он только что едва не лишил её жизни.
В этой памяти — и его величайшее проклятие, и его единственное искупление. Он помнит абсолютно всё. Это не обрывки чужого рассказа, услышанного в беспамятстве, и не туманный кошмар, детали которого тают с рассветом. В его сознании запечатлелась каждая секунда: от того мгновения, когда багровая волна захлестнула разум, до той минуты, когда ледяное дыхание нейтрализатора начало гасить его чувства.
Он помнит, как плоть восстала против духа, двигаясь наперекор воле. Как собственные руки, ставшие чужими, тянулись к её шее; как пальцы смыкались — методично, выверенно, с убийственной точностью.
Он помнит отчаянную попытку сопротивления. Как Пит и Уик, объединив усилия, сражались за каждую миллисекунду, пытаясь сковать движения, вырвать у судьбы хотя бы призрачный шанс на её спасение. И он помнит, сколь ничтожно мало этого было.
В памяти навечно выжжено прикосновение к её горлу: живое тепло её кожи, её хрупкость. Он чувствовал биение её пульса под своими ладонями — частый, загнанный ритм, который становился всё слабее и реже под его натиском.
Это ощущение останется с ним навсегда.
Хайджекинг поглотил его разум на девяносто четыре процента, но оставил те самые шесть. Этого оказалось достаточно, чтобы сохранить осознанность, но слишком мало, чтобы обрести власть над собой. Это был худший из всех возможных миров:
