class="subtitle">***
Дверь вновь распахнулась, явив Аврелию с планшетом в руках. Лицо врача оставалось бесстрастным, но в глазах читалось предельное напряжение.
— Сердце бьется. Едва ощутимо — всего восемь ударов в минуту. Дыхание поверхностное, температура тела опустилась до тридцати четырех градусов.
Она перевела взгляд на Китнисс, словно вынося предварительный вердикт:
— Все показатели в точности соответствуют действию нейтрализатора. Если расчеты Бити верны, Пит должен прийти в себя через... — Она сверилась с часами: 09:02. — Через семь минут. Плюс-минус.
— А если он... ошибся? — прохрипела Китнисс, и каждое слово давалось ей с великим трудом.
Аврелия помедлила, выбирая между утешением и правдой, и выбрала последнюю:
— Тогда он придет в себя либо раньше, либо позже. Либо не очнется вовсе.
Это была суровая честность врача, не желающего убаюкивать ложными надеждами. Аврелия развернулась и скрылась в палате.
Часы показывали 09:03.
***
Китнисс рывком поднимается на ноги. Ожидание в неподвижности стало пыткой, которую она больше не в силах выносить.
Операционная встречает её стерильной теснотой и приглушенным сиянием ламп. Пит лежит на столе, опутанный сетью проводов, ведущих к мониторам. На экране замерла почти безупречно ровная линия, лишь изредка прерываемая робкими всплесками: раз в семь секунд монитор фиксирует одинокий пик. Сердце всё еще бьется, но жизнь в нем теплится на самом пределе.
Китнисс подходит ближе и берет его за руку — безжизненную, холодную, словно вылепленную из воска.
Аврелия, замершая у другого монитора, не препятствует ей. Она лишь тихо произносит, не оборачиваясь:
— Три минуты до истечения срока.
Китнисс не сводит глаз с экрана, гипнотизируя тонкую линию, которая пока упрямо отказывается возвращаться к ритму жизни.
***
Китнисс начинает говорить. Не из веры в то, что её голос способен пробиться сквозь пелену его беспамятства, а просто потому, что тишина становится невыносимой.
— Ты обещал, — шепчет она, и этот хрип дается ей ценой нечеловеческих усилий. — Ты говорил, что у тебя есть план. Ты клялся, что нейтрализатор сработает.
Её голос срывается, а каждое слово оставляет в обожженном горле вкус пепла и огня.
— Ты не имеешь права... не сейчас. Не после всего, что мы прошли.
Линия на мониторе остается равнодушной и прямой. Часы: 09:08.
Ничего не меняется.
***
Линия на экране по-прежнему чертит свой монотонный узор. Восемь ударов в минуту — ни на йоту больше, ни на один вдох меньше.
Аврелия переводит взгляд с циферблата на замерший монитор, а затем — на Китнисс. В её глазах читается горькое предчувствие.
— Возможно, препарат подействовал иначе, чем рассчитывал Бити. Может быть...
— Подожди, — оборвала её Китнисс.
Это не было просьбой. Это был приказ, не терпящий возражений.
Она не отрывала взгляда от его лица, вглядываясь в сомкнутые веки и в грудную клетку, которая едва заметно вздымалась, словно под грузом невидимых камней.
«Ты там. Я чувствую, что ты всё еще там. Возвращайся ко мне».
***
Его рука едва заметно вздрогнула. Пальцы, до этого безжизненные и холодные, слабо шевельнулись и сжались вокруг её ладони — едва ощутимо, но это было осознанное движение.
Затаив дыхание, Китнисс вскинула взгляд на монитор. Мертвенная линия вдруг ожила, расцветая пиками: десять ударов, пятнадцать, двадцать, тридцать...
Аврелия в то же мгновение оказалась у стола, её движения стали стремительными и точными:
— Он возвращается. Пульс стабилизируется.
Теперь грудь Пита вздымалась не призрачно, а глубоко и уверенно. Вдох, выдох — мерный ритм живого человека. Его веки мелко задрожали, словно он пытался прорваться сквозь вязкую пелену сна.
Китнисс крепче сжала его ладонь, стараясь передать ему всё свое тепло.
— Пит... Я здесь. Вернись ко мне.
***
Он открывает глаза.
Медленно, с неимоверным усилием, словно его веки налились свинцовой тяжестью. Расширенные зрачки блуждают в пустоте, не в силах сразу сфокусироваться на реальности, но мгновение спустя они находят её лицо.
И в этом взгляде она видит его — настоящего. Не искаженное программой отражение, не кровавый отблеск «красной волны» и не зияющую пустоту, а Пита. Того самого, который вернулся.
Его губы беззвучно шевелятся. Сначала из груди вырывается лишь глухой хрип, но затем он преобразуется в едва различимый шепот:
— Я... тебя... не?..
— Нет, — отзывается Китнисс, и на этом коротком слове её голос окончательно надламывается. — Нет. Ты меня не убил.
Он бессильно смыкает веки. Из-под ресниц выступают слезы и медленно скатываются к вискам, прочерчивая влажные дорожки на его бледной коже.
Аврелия тем временем сосредоточенно проверяет показатели на приборах: пульс, давление, температуру.
— Состояние стабилизируется. Сердце возвращается к нормальному ритму, температура тела растет. Он выкарабкался.
Но Китнисс не слышит слов врача. Весь её мир сузился до этого стола, до Пита, который лежит перед ней — измученный, но живой.
***
09:12. Медицинский блок, палата.
Возвращение к жизни происходило фрагментарно, по частям.
Сначала проявились звуки: назойливый, монотонный писк монитора и чьи-то голоса — далекие, приглушенные, словно доносящиеся из-под толщи воды. Мягкие, осторожные шаги по линолеуму едва тревожили воцарившуюся тишину.
Затем вернулись ощущения. Конечности налились свинцовой тяжестью, будто к рукам и ногам привязали невидимые гири. Глубоко в костях засел холод, который отказывался отступать, и лишь тепло чьей-то ладони, бережно сжимавшей его пальцы, дарило надежду на спасение.
Пит открыл глаза.
Белизна потолка, матовые плафоны ламп, стерильный, безжизненный свет медицинского отсека. Всё это было до боли знакомым. Он уже бывал здесь — после побега из Капитолия, после первых приступов хайджекинга, после дюжины тех мгновений, когда его тело или разум предательски отказывали.
И над всем этим — её лицо. Совсем рядом, склонившееся над ним. Волосы растрепались, выбившись из привычной косы; глаза покраснели и опухли от слез.
Китнисс.
***
Он пытается заговорить, но гортань скована сухостью, а язык стал непослушным и тяжелым. Из груди вырывается лишь надтреснутый хрип:
— Я... тебя... не?..
Он не находит сил, чтобы закончить фразу — дыхание обрывается. Но ей не нужны слова. Она всегда понимала его беззвучно, на уровне едва уловимых жестов и взглядов.
— Нет, — отзывается она. Её голос звучит глухо и надрывно, в нем слышны отголоски недавней боли. — Нет. Ты меня не убил.
Облегчение захлестывает его с такой силой, что на мгновение сердце замирает. Пит смыкает веки, и из-под них прорываются слезы — обжигающие, невольные. Он не может и не пытается их сдержать; они текут сами собой, смывая остатки капитолийского кошмара.
Она жива. Я не стал её палачом.
Секунду,
