И я не отделяю одно от другого.
Слезы всё так же безмолвно катятся по лицу Пита, и он больше не пытается их скрыть.
— Я не достоин...
— Замолчи, — почти нежно прерывает она. — Не тебе решать, чего ты достоин, а чего нет.
И впервые за это утро в душе Пита пробуждается нечто, помимо всепоглощающей вины. Это еще не было облегчением — для него время еще не пришло. Но это была надежда: крошечная, хрупкая, но неоспоримая.
Возможно, они действительно найдут способ сосуществовать с этим грузом. Со страхом и любовью, переплетенными в один узел. С памятью, которую нельзя стереть, и выбором, который нужно делать каждое утро. С прошлым, ставшим камнем, и будущим, которое еще можно попытаться построить. Возможно.
Китнисс осторожно опускает голову ему на грудь, стараясь не причинять боли. Она прислушивается к мерному ритму его сердца: шестьдесят ударов в минуту. Стабильно. Ровно. Жизненно.
— Спи, — шепчет она. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Пит закрывает глаза. Он чувствует тяжесть её руки, тепло её волос, слышит механический писк приборов и далекое эхо шагов за дверью. И он засыпает — не оттого, что страх отступил, а оттого, что она рядом. И на данный момент этого было более чем достаточно.
Глава 34
14:30. Кухня Тринадцатого дистрикта.
Пит стоял в полном одиночестве. Аврелия позволила ему покинуть медблок лишь час назад, сопроводив выписку сухими наставлениями: «Физически вы восстановились. Слабость скоро отступит, но вам необходим покой».
Однако он не отправился в жилой отсек. Его ноги сами привели его сюда — в просторное помещение, пропахшее мукой и кислинкой дрожжей, где застыли в ожидании промышленные печи и длинные ряды стальных столов. Эта кухня была знакома ему до мельчайших деталей: еще месяц назад, когда рабочих рук катастрофически не хватало, он проводил здесь долгие часы. Он месил тесто для сотен людей, и в эти моменты к нему возвращалось призрачное, почти забытое чувство дома.
На столе перед ним ждали своего часа ингредиенты: Мука. Вода. Соль. Дрожжи.
Самый незамысловатый рецепт. Основа основ. Тот самый хлеб, который отец учил его печь, когда Питу едва исполнилось пять лет.
Цифры всплывали в памяти сами собой: пятьсот граммов муки, семь граммов дрожжей, десять — соли, триста пятьдесят миллилитров воды. Температура воды — ровно тридцать пять градусов. Десять минут на замес. Час на то, чтобы тесто подошло в первый раз, и еще полчаса — во второй.
Он знал это наизусть.
***
Пит погружает ладони в муку. Она податливая, тонкая и прохладная. Пальцы тонут в белой пыли, оставляя отчетливые следы. Это ощущение знакомо ему до боли — руки повторяли этот ритуал тысячи раз. Они обязаны это помнить.
Он добавляет воду, соль и дрожжи, строго следуя внутренней инструкции: сначала жидкость, затем мука, следом — всё воедино. Он начинает вымешивать.
И в то же мгновение осознает: что-то безвозвратно изменилось.
Движения лишились прежней гармонии. Руки обрушиваются на массу слишком грубо, пальцы сжимают её с избыточной, пугающей силой. Исчез ритм, пропала былая плавность. На смену интуитивному танцу пришла сухая, бездушная механика.
Тесто под его ладонями капризничает: оно идет комками, становясь то слишком сухим, то чересчур вязким. Оно не желает превращаться в единое целое, рассыпаясь на бесформенные фрагменты.
Пит замирает, глядя на свои припорошенные белым руки.
Раньше процесс замеса не требовал раздумий — тело действовало само. Отец показал ему азы лишь пару раз, а после просто наставлял: «Почувствуй его. Тесто само скажет тебе, когда оно созреет». И Пит слышал этот зов. Он ориентировался не по часам, а по текстуре, по едва уловимому сопротивлению под пальцами, по характерному звуку, который издает правильно вымешанная масса.
Теперь же в ответ — лишь тишина. Пустота там, где прежде жило мастерство.
***
Он предпринимает новую попытку.
Добавляет немного воды, надеясь, что дело в излишней сухости. Замедляет темп, стараясь унять необъяснимую грубость движений. Но всё тщетно.
Тесто остается безжизненным, инертным, мертвым. Оно напоминает глину, требующую грубой формовки, а не живую субстанцию, которая должна дышать и расти под его ладонями.
В памяти всплывает предупреждение Аврелии: «Возможны побочные эффекты. Нейтрализатор — средство радикальное. Двадцать минут при восьми ударах сердца — это состояние критического кислородного голодания мозга. Нам еще предстоит выяснить, что уцелело, а что было утрачено».
И вот он — первый признак утраты.
Процедурная память — те сокровенные навыки, которые тело исполняет само, не дожидаясь команд рассудка. Умение завязывать шнурки, чистить зубы... или месить хлеб. Годы, проведенные в пекарне. Сильные руки отца, когда-то направлявшие его собственные детские ладони. Терпкий аромат дрожжей по утрам. Ощущение теплой, податливой, живой плоти теста под пальцами.
Всё это обратилось в прах.
***
Пит смотрит на беспорядок на столе, на белую пыль на своих ладонях, на профессионально разложенные ингредиенты — всё подготовлено безупречно, но совершенно бессмысленно.
Хайджекинг выжг из его памяти саму суть семьи: лица родных подернулись дымкой, голоса затихли, даже имена превратились в пустые звуки. У него остались лишь сухие факты: «У меня были отец, мать и братья». Знание без чувств. Кадры из чужой хроники, лишенные жизни. Теперь он знакомится с ними заново — на сеансах у Аврелии, во время их тягостных, неловких визитов, слушая их рассказы так, словно это предания о ком-то постороннем. Мать твердит: «Ты обожал эти булочки с корицей». Он вежливо кивает, но не может воскресить в памяти ни пряного вкуса, ни того далекого утра, когда она впервые доверила ему противень.
Однако тело хранило верность. Процедурная память уходила корнями глубже, чем сухие факты. Даже когда разум предательски стирал образы «кто», мышцы продолжали помнить «как».
Это была его последняя, тончайшая нить, связывавшая его с домом. С Двенадцатым дистриктом. С тем юным пекарем, каким он был до Жатвы — мальчиком, чьи мечты не шли дальше закатного неба и девочки с золотистой косой.
Протокол «Омега» оборвал и эту нить.
Пит бессильно роняет руки, разглядывая муку, прилипшую к коже, и серые ошметки теста под ногтями.
«Это было последнее, — проносится в голове горькая мысль. — Последнее, что удерживало меня в прошлом».
Теперь и эта опора рухнула.
***
Дверь отворилась почти бесшумно. Шаги были мягкими, крадущимися, едва различимыми.
Китнисс.
Он не стал оборачиваться. Он узнал её по звуку — этой легкой, почти невесомой поступи охотницы. Она всегда двигалась так, словно ожидала подвоха от самой земли под ногами.
Она подошла ближе
