другую, третью он просто впитывает сам факт её существования, считая каждый вдох и цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.
Но затем он вновь открывает глаза — и видит то, что скрывалось за её словами.
***
Багровые отметины на её шее. Тёмные, почти иссиня-чёрные по краям и ядовито-фиолетовые в центре. Отчётливые, словно отпечатки пальцев на сырой глине, они имели до боли знакомые очертания. Его ладони. Его пальцы.
— Китнисс...
Он поднимает руку — медленно, с неимоверным усилием, будто она налита свинцом. Тянется к её горлу, но замирает в миллиметре от кожи. Он не решается коснуться её — боится причинить новую боль, боится, что само его присутствие станет для неё непосильной ношей.
Она не вздрагивает и не отстраняется. Лишь молча смотрит на него, ожидая.
Пит бессильно роняет руку на колено, сжимая пальцы в кулак до белизны в костяшках.
— Я помню, — произносит он едва слышно.
— Что именно? — её голос звучит бесконечно осторожно.
— Всё. Я помню абсолютно всё.
Слова даются с трудом, они застревают в гортани, но он заставляет себя продолжать:
— Я был... там, внутри. Я был свидетелем. Видел, как мои руки тянулись к твоей шее, чувствовал, как пальцы смыкались, как...
Голос срывается. Он делает судорожный вдох, выдох и пробует снова:
— Я ощущал твой пульс. Прямо под своими ладонями. Сначала он был частым, загнанным, а потом становился всё реже... всё слабее...
Она хранит безмолвие, не сводя с него пристального взгляда.
— Я пытался остановиться. Вырывал у программы миллисекунды, пытались замедлить каждое движение хоть на полшага, но были бессильны. Код оказался сильнее. Но я оставался там, в сознании, до самой последней секунды.
Он переводит взгляд на свои руки — сейчас они кажутся бледными и безобидными на фоне стерильно-белой простыни.
— Это не было тем случаем, когда тебя используют как слепое орудие. Всё было иначе: я знал, я видел, я чувствовал — и не мог помешать самому себе.
Тишина в палате воцарилась тяжелая, осязаемая, словно наполнившая комнату плотным туманом.
Китнисс не произносит дежурное «все хорошо». Она не лжет, убеждая его, что «это был не ты», и не пытается заслонить правду пустым утешением. Вместо этого она просто берет его руку — ту самую ладонь, что недавно сжимала её горло, — и сжимает её в своей. Крепко. Без тени колебания. В этом простом жесте было больше смысла, чем во всех словах мира.
Аврелия, замершая у стены, бесстрастно делала пометки в планшете. Пит на мгновение забыл о её присутствии. Доктор подошла ближе; её лицо оставалось профессиональной маской, но во взгляде проскальзывало нечто иное — быть может, сочувствие, а быть может, горькое понимание ситуации.
— Мистер Мелларк. Вы осознаете, что именно произошло?
— Протокол «Омега». Сноу привел его в действие.
— Верно. И вы — тот редкий случай, когда человеку удалось его пережить.
Аврелия выдержала паузу, прежде чем продолжить с предельной осторожностью:
— Нейтрализатор Бити погрузил ваше тело в глубокий анабиоз на двадцать минут. Протокол же рассчитан на пятнадцать. К тому моменту, как вы пришли в себя, активная фаза завершилась. Программа должна была попросту «выгореть» в теле, которое перестало на неё откликаться.
— Значит... всё закончилось? — В голосе Пита прорезалась надежда, столь отчаянная, что ему самому стало не по себе.
— Я не знаю, — честно призналась Аврелия. — Код мог самоликвидироваться, полностью исчерпав свой ресурс. А мог лишь перейти в режим ожидания, готовясь к новому запуску. Нам необходимы тесты: углубленное сканирование, анализы, постоянное наблюдение. Сейчас у нас нет уверенности.
Она посмотрела на него со всей серьезностью, на которую была способна: — То, что вы выстояли сегодня, не дает гарантии, что это не повторится. Вы понимаете меня?
Пит кивнул. Он понимал. С той самой секунды, когда он впервые увидел файлы в кабинете Крейса, он осознал горькую истину: это не заканчивается. Возможно, это не закончится никогда.
Аврелия коротко кивнула в ответ и отошла к мониторам, оставляя их в хрупком пространстве личного безмолвия.
***
Пит долго всматривается в Китнисс — в багровые тени на её горле, в её ладонь, согревающую его руку, в её лицо, отмеченное печатью изнеможения и страха, но всё же бесконечно родное и близкое.
— Это сделал я, — произносит он негромко, но с пугающей твердостью.
— Но ты же это и остановил, — хрипло возражает она.
Он лишь качает головой:
— И то, и другое, Китнисс. Одно не отменяет другого.
Она не вступает в спор, понимая, что против этой горькой истины нет аргументов.
— Я обречен помнить, как мои пальцы смыкались на твоем горле, — продолжает Пит. — Помнить, как замирал твой пульс. Это не сотрется из памяти, что бы ни твердила Аврелия и в чем бы ни пыталась убедить меня ты. Я буду жить с этим.
Она сжимает его пальцы еще крепче.
— Хорошо. Помни, — её голос предательски дрожит, но она заставляет себя говорить дальше. — Но храни в памяти и остальное. То, как ты боролся. Как замедлял каждое движение. То, как ты указал мне на инъектор, когда уже не мог произнести ни слова. Помни, что в итоге ты спас нас обоих.
— Это не искупит...
— Не искупит, — соглашается она. — Но это тоже часть правды. Если ты оставишь в памяти лишь тьму, ты сам себе солжешь.
Пит долго смотрит на неё. На девушку, которая по собственной воле подошла к монстру. Которая поставила на карту всё, чтобы выхватить этот шприц. Которая сидит здесь, помеченная его калечащей хваткой, и не выпускает его руку.
— Как ты находишь в себе силы?.. — начинает он, но вопрос обрывается.
— Я не знаю, — признается она. — Мне страшно. Я буду замирать от ужаса каждый раз, когда ты засыпаешь или открываешь глаза. Я буду до боли всматриваться в твои зрачки, выискивая там следы программы. Это не заживет завтра. Возможно, это не заживет никогда.
Она склоняется к нему почти вплотную:
— Но я здесь по своей воле. Не потому, что страх исчез, а потому что... — она запинается, подбирая единственно верные слова, — потому что я люблю тебя. Обоих. И Пита, и Уика. Того мальчика с хлебом и того, кто выжил в застенках Капитолия. Даже того монстра, которого они пытались из тебя вылепить. Потому что всё это — ты.
