отчеты или обсудить что-то срочное с Лин. Любой прямой вопрос заставлял его исчезнуть.
— Как думаешь, почему? — в вопросе Джоанны на этот раз не было издевки. Ей действительно хотелось знать.
Китнисс посмотрела на закрывшуюся за ним дверь.
— Потому что он боится необходимости выбирать, — едва слышно ответила она.
Джоанна откинулась на спинку стула, не сводя с неё пытливого взгляда.
— А разве он должен выбирать?
Вопрос повис в воздухе, колкий и тяжелый. Китнисс не спешила с ответом. Она смотрела на свой поднос: безликая серая каша, прессованный протеиновый батончик, стакан синтетического сока. Трапеза Тринадцатого дистрикта — чисто функциональная, лишенная вкуса. Просто топливо, а не удовольствие.
— Не знаю, — честно призналась она.
Джоанна коротко кивнула, словно именно этот ответ и был единственно верным.
— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на вас? — Джоанна подалась вперед, уперев локти в стол. Её голос упал до доверительного шепота. — Двоих людей, которые из последних сил разыгрывают спектакль под названием «у нас всё в порядке». Будто не было того, что случилось неделю назад. Будто ты не боишься закрывать глаза, лежа с ним рядом, а он не боится собственных рук.
Китнисс до боли сжала челюсти. В голове вспыхнула резкая отповедь, желание защититься, выстроить стену, но слова так и не сорвались с губ.
Потому что Джоанна била в самую цель.
— Я не пытаюсь его у тебя отобрать, — продолжила та, заметив реакцию. — Если ты успела так подумать — выбрось из головы, я не настолько глупа. — Она коротко усмехнулась. — Хотя флиртовать с ним забавно. Надо же как-то коротать время в этом склепе.
— Тогда к чему всё это?
— О чем ты?
— Зачем эта близость? Зачем касаться его, зачем... весь этот цирк?
Джоанна на мгновение замолкла. Она опустила взгляд на свои руки — на тонкие шрамы на запястьях, оставшиеся там, куда подводили провода. Затем снова посмотрела на Китнисс.
— Потому что он понимает, — произнесла она без тени иронии. — То, через что я прошла. То, что сотворили с ним. Когда он рядом, я чувствую себя... — она запнулась, подбирая верное определение, — чуть менее надломленной.
В груди Китнисс что-то болезненно сжалось.
— Он принадлежит тебе, — добавила Джоанна, и теперь в её голосе не было и следа вызова. Только сухая констатация факта. — И я не собираюсь ничего менять. Но... — она пожала плечами. — Искалеченные души узнают друг друга издалека. Иногда им просто нужно побыть рядом. И ничего больше.
Она поднялась, подхватила свой поднос и бросила на прощание:
— Приятного аппетита, Огненная Китнисс.
Джоанна скрылась среди рядов, удаляясь к выходу легкой походкой человека, которому давно плевать на чужое мнение.
Китнисс осталась в полном одиночестве.
Она невидящим взором смотрела на свой поднос, на подернувшуюся пленкой остывающую кашу. Взгляд её блуждал от двери, в которой исчез Пит, к той, за которой скрылась Джоанна.
В самой атмосфере вокруг неё что-то безвозвратно изменилось. Это не было объявлением войны, но и на мир это походило мало. Между ними пролегла иная реальность — зыбкая, сложная территория, не принадлежавшая ни одной из них, но ставшая местом, где они обе могли сосуществовать.
Быть может, этого было вполне достаточно.
Возможно, выбор — это не всегда болезненный разрыв между «тем» и «этим».
Быть может, иногда всё сводится к простому праву быть рядом. По-своему. Для каждого — по-разному.
Китнисс взяла ложку и заставила себя проглотить первую порцию.
Каша была совершенно холодной.
***
23:00. Комната Пита.
В Тринадцатом воцарилась ночная тишина. Коридоры окончательно опустели: одни погрузились в сон, другие заступили на смены в отдаленных секторах. Единственным звуком оставался мерный гул вентиляции — монотонный фон, который обитатели бункера давно перестали замечать.
Китнисс вошла без стука. Дверь поддалась легко — он никогда не запирал её, если знал, что она может прийти.
В комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь слабым светом настольной лампы. Пит сидел на краю койки, низко опустив голову и уперев локти в колени. Он неподвижно смотрел на пол, на собственные ладони.
Она опустилась рядом. Не касаясь его, но чувствуя исходящее от него тепло. Китнисс вслушивалась в его дыхание — ровное, подчеркнуто контролируемое — и невольно считала секунды между вдохами.
— Ты обещал рассказать, — произнесла она вполголоса. — Когда придет время.
Он поднял голову и коротко кивнул.
— Мы вычислили «крота».
Новость не застала её врасплох. Она видела его бесконечные визиты к Лин, видела, каким изнуренным он возвращался оттуда. Она замечала его странный, изучающий взгляд, которым он провожал людей в коридорах и столовой, словно пытаясь разглядеть невидимое клеймо предательства.
— Кто это? — Бэзил Смит. Старший инженер систем связи. — Голос Пита был сух и беспристрастен; так докладывают голые факты. — Четыре года он снабжал Капитолий информацией. Скрытые камеры здесь, в Тринадцатом, — его рук дело.
— И что теперь?
Последовала пауза — мимолетная, но красноречивая. — Мы используем его, — он снова перевел взгляд на свои руки.
— Скормим ему дезинформацию. Он передаст её наверх, Капитолий проглотит наживку, а мы нанесем удар по истинной цели. А после... — его пальцы сжались в кулаки. — После его казнят.
В этом решении сквозили пугающая прагматичность и жесткость. Это не был тот Пит, которого она знала когда-то — светловолосый мальчик, рисовавший закаты и пахнущий свежим хлебом. Тот прежний Пит остался в другой жизни: до Игр, до Капитолия, до того рокового момента, когда его сломали и пересобрали заново.
Нынешний Пит был тем, кто уцелел. Командир. Стратег. Человек, берущий на себя бремя решений о чужой жизни и смерти.
— У него там семья, — добавил Пит, и в его голосе прорезалась глухая нота. — Жена и дочь. В самом сердце Капитолия. В заложниках. Он не фанатик Сноу и не идейный предатель. Он просто отец, которого прижали к стене шантажом.
Китнисс слушала, и перед её внутренним взором невольно возник образ незнакомой девочки в розовом платье. Она представила этого человека, который каждое утро открывал глаза с неподъемным грузом измены, потому что иного пути спасти своего ребенка у него не существовало.
— Это что-то меняет в его участи? — тихо спросила она.
— Нет. — Ответ был твердым, лишенным и тени сомнения. — Из-за его доносов гибли люди. Из-за него проваливались наши операции. Такое не прощается, какими бы
