понятными ни были мотивы.
Она кивнула. Эта беспощадная логика была ей ясна, и она принимала её. Но где-то в глубине души всё равно нарастало тягостное чувство. Война неумолимо превращала их всех — и судей, и подсудимых — в палачей.
— Джоанна, — произнесла она, резко меняя тему. Сказать об этом было необходимо.
Пит повернулся к ней, замер в ожидании. Его взгляд стал подчеркнуто внимательным.
— Она… — Китнисс на мгновение замялась, подбирая верные слова. — Ты ей небезразличен. Она проявляет к тебе интерес.
— Я знаю.
— И что ты об этом думаешь?
Он долго не сводил с неё глаз, словно пытался прочесть ответ в её собственном взгляде. Затем он взял её руку, просто переплетя свои пальцы с её пальцами.
— Ничего. — Голос его был спокойным. — Я здесь. С тобой. Этого достаточно?
Вопрос повис между ними — весомый, значимый, требующий гораздо большего, чем простого кивка.
Китнисс помедлила с ответом. Она смотрела на их переплетенные пальцы — его рука была теплой и сильной. Та самая рука, что всего неделю назад в безумном порыве сжимала её горло. И та же самая рука, что сейчас касалась её с бесконечной осторожностью, почти с благоговением.
Достаточно ли этого?
Она не находила ответа. Честность перед собой была слишком болезненной. Еще неделю назад мир казался понятным: он — Пит, она — Китнисс. Они были единым целым, потому что так распорядилась судьба, столкнув их в горниле Игр и войны.
Теперь же простота исчезла навсегда.
Теперь в ней поселился подспудный, едва уловимый страх. Она невольно напрягалась, когда он совершал резкое движение. Каждое утро она первым делом всматривалась в его глаза — искала в них отблески прежнего Пита, проверяла, не заполнила ли их зловещая пустота или ярость «перехвата».
И была Джоанна. Женщина, говорившая с ним на языке искалеченных душ. Та, что не боялась его силы, потому что её собственную волю ломали иначе — током и пытками, а не ядом ос-убийц. Возможно, Джоанна могла предложить ему то, что Китнисс дать не решалась: понимание, не отравленное ужасом, и близость, лишенную тяжкого груза прошлого.
Но Джоанны не было здесь в эту минуту. Здесь была Китнисс.
— Я не знаю, — призналась она, и её голос дрогнул. — Хватит ли этого надолго. Но… — Она придвинулась вплотную и доверчиво опустила голову ему на плечо. — Но сейчас — да. Сейчас этого достаточно.
Он обнял её. Его руки сомкнулись вокруг неё бережно, словно он опасался причинить ей боль или боялся, что она отпрянет в испуге.
Она не отпрянула.
Они замерли в тишине, окутанные мягким светом лампы. В этой безмолвной комнате отчетливо слышался лишь мерный гул вентиляции, отдаленное эхо чьих-то шагов в коридоре и их общее дыхание.
За бетонными стенами Тринадцатый дистрикт продолжал свое размеренное существование. База не ведала, что в ее рядах затаился изменник, которого вскоре обрекут на роль живой приманки, а затем — на смерть. Люди не знали, что через неделю закрутятся шестеренки новой операции. Никто не догадывался, скольким из тех, кто сейчас мирно спал в своих отсеках, не суждено будет вернуться назад.
Но всё это принадлежало будущему. Завтрашнему дню. Следующей неделе.
Сегодня же правила тишина. Было лишь тепло его тела и надежное пожатие руки. «Этого достаточно, — пронеслось в мыслях Китнисс. — По крайней мере, сейчас».
— Операция, — произнесла она, не отрывая головы от его плеча. — Скоро начало?
— Через неделю. Может, через десять дней.
— Будет опасно?
Последовала короткая, гнетущая пауза.
— Да.
— Ты вернешься?
Он помедлил. Пит не хотел давать ложных надежд, не хотел лгать ей.
— Я приложу все силы, — наконец выдохнул он.
Она понимающе кивнула. Это не было клятвой — лишь намерением, а на войне намерения ничего не гарантируют.
— Я пойду с тобой, — твердо сказала она. — Буду прикрывать тебе спину.
— Я знаю.
— И если всё пойдет прахом... — Китнисс подняла голову и заглянула ему прямо в глаза. — Я найду способ вернуть тебя. Так же, как ты когда-то нашел способ вернуть меня к жизни.
На его губах промелькнула едва уловимая, печальная улыбка.
— Я не возвращал тебя. Ты сделала это сама.
— Только потому, что ты дал мне повод вернуться.
Наступило долгое, напоенное теплом молчание.
Китнисс легла на койку, потянув его за собой. Он послушно опустился рядом, заключая её в свои объятия. Прижавшись к его груди, она вслушивалась в размеренные удары сердца — спокойные, уверенные. Шестьдесят ударов в минуту.
Ритм был ровным. Сердце было живым. И оно принадлежало ей.
Она закрыла глаза, отдаваясь во власть накатившей усталости. Китнисс заранее знала, что неизбежно проснется среди ночи — просто чтобы убедиться, что он всё еще дышит. Она снова примется считать его вдохи, вглядываться в очертания его рук, неподвижно лежащих поверх одеяла.
В этом теперь заключалась их новая нормальность: странный союз, выкованный из страха и доверия в равных долях. Близость, вопреки всему продолжавшая существовать в этом истерзанном мире.
Возможно, этого было вполне достаточно. Возможно, в пламени войны на большее рассчитывать не приходится.
Тишину комнаты заполнял гул вентиляции — монотонный, бесконечный, ставший привычным фоновым шумом их изломанной жизни.
Глава 36
Спустя несколько дней. 10:00. Командный центр Тринадцатого.
В десять утра Командный центр напоминал растревоженный улей: офицеры штаба, техники и аналитики сновали между терминалами. Гул голосов сливался со стрекотом клавиатур и едва уловимым гулом серверов, скрытых за перегородками. На первый взгляд — очередной будний день в самом сердце Тринадцатого дистрикта.
Но под покровом привычной суеты скрывалось нечто иное.
Пит замер у дальней стены, скрестив руки на груди. Его лицо сохраняло безупречное спокойствие — маска командира, сосредоточенно внимающего брифингу. Однако за этой маской скрывался охотник, не спускающий глаз с добычи.
Бэзил Смит устроился в углу. Планшет на коленях, стилус в руке — он прилежно вел записи. На этом совещании он присутствовал как «технический консультант по связи» — безупречный предлог, чтобы пригласить его в зал, где восемь капитолийских камер фиксировали каждый жест присутствующих.
Смит пребывал в блаженном неведении.
Он по-прежнему верил в свою невидимость. Верил, что его прикрытие надежно, и этот день станет лишь очередным звеном в долгой цепи предательств, ценой которых он покупал жизнь дочери.
Коин замерла перед массивным экраном, на котором пульсировала детальная карта Капитолия. Изображение было
