оставил вопрос без ответа. Вдалеке раскатисто громыхнуло — основные силы повстанцев входили в сектор.
— Уходим, — скомандовал он. — Мы здесь только начали.
***
Полдень. Захваченный особняк, превращенный во временный штаб.
Когда-то эти стены принадлежали представителю высшей знати — человеку баснословно богатому. Теперь благородный мрамор полов был испещрен трещинами и погребен под слоем пыли. Осколки некогда величественной хрустальной люстры жалобно хрустели под подошвами армейских ботинок, а золоченая лепнина на высоких потолках безнадежно почернела от копоти пожаров. Картины в массивных рамах висели вкривь и вкось, а некоторые и вовсе рухнули на пол, выставив напоказ рваные холсты.
Из выбитых оконных проемов тянуло резким сквозняком, приносящим в залы запах гари и порохового дыма. В гостиной, где прежде звенели бокалы и велись светские беседы, теперь расположился полевой голографический стол. Грубый, сугубо функциональный, он выглядел чужеродным шрамом на теле былой роскоши. Но он работал, и это было единственным, что имело значение.
Боггс склонился над мерцающей картой, тяжело опершись руками о край стола. Лазурные точки — силы повстанцев — расползались по северо-западному сектору столицы, словно трещины по тонкому льду. Багровые огни противника медленно отступали. Враг не бежал в панике, он отходил организованно, огрызаясь яростными контратаками, но всё же сдавал позицию за позицией.
— Три квартала за шесть часов, — голос Боггса звучал ровно, хотя в нем и проскальзывала свинцовая усталость. — Для такого темпа наши потери можно считать минимальными. Противник деморализован, волна дезертирства нарастает. — Он выпрямился и с силой потер затекшую шею. — Капитолий в оцепенении. Они не верили, что мы сможем продвинуться так глубоко и так стремительно.
Гейл, стоявший рядом с планшетом в руках, вывел на экран данные из других секторов.
— На юге группа командира Картера отвоевала два квартала, — доложил он. — Севернее, у Финника, продвижение идет тяжелее — всего полтора квартала. Там сопротивление куда жестче, но ребята держат строй и медленно выжимают врага.
— Общие цифры по потерям?
— Восемьдесят человек за шесть часов активной фазы боя, — Гейл хмуро качнул головой. — В масштабах штурма мегаполиса — капля в море. Но всё же…
— Но каждый из них был чьим-то сыном, братом или другом, — закончил за него Боггс. Пройдя не одну битву, он слишком хорошо знал истинную цену сухой статистики.
— Главная преграда — «поды», — Гейл увеличил масштаб карты, и улицы густо запестрели желтыми маркерами. Сотни ловушек, созданных изощренным умом распорядителей Игр. Зона смерти: мины-лепестки, автоматические турели, баллоны с отравляющим газом и механические сети. — Один неверный шаг — и мы теряем бойца, а вместе с ним и всё отделение. Продвигаться быстро в таких условиях — это играть в рулетку со смертью.
Боггс долго изучал карту, усеянную желтой сыпью угроз.
— Есть решение?
— Бити работает над локатором, но на отладку уйдут дни. Пока действуем по старинке: вычисляем пульты управления, захватываем и отключаем зоны посекторно, — Гейл вздохнул. — Это медленно и чертовски опасно. Впрочем, есть одно исключение.
— Какое?
— Мелларк, — Гейл посмотрел на Боггса в упор. — Он видит эти ловушки насквозь. Он находит пульты, берет укрепленные точки штурмом и проходит там, где другие пасуют. Сегодня утром он за восемнадцать секунд сделал то, на чем до этого полегло сорок наших бойцов.
Боггс некоторое время молчал, обдумывая услышанное, затем коротко кивнул:
— Передайте ему мою благодарность. Лично. И дайте понять: без него наш плацдарм был бы втрое меньше, а список погибших — втрое длиннее.
Гейл кивнул и отошел к рации, возвращаясь к координации подразделений. Боггс остался у карты один. Он наблюдал за тем, как синие огни сантиметр за сантиметром вгрызаются в красную зону.
Капитолий падал. Не мгновенно, не без боя, но падал неизбежно.
Где-то на верхних этажах с грохотом обрушилась перегородка, пол вздрогнул, и с почерневшей лепнины посыпалась мелкая пыль. Боггс даже не поднял головы. Он привык. Война наконец-то пришла домой, в Капитолий. И город, который семьдесят пять лет возводил свое величие на крови дистриктов, теперь начал захлебываться в своей собственной.
***
Вечер. 18:40. Тот же особняк, верхний этаж.
Эта комната уцелела почти чудесным образом. Лишь одно окно зияло пустотой, наспех заколоченное фанерой; сквозь щели пробирался колючий сквозняк, заставляя пламя свечи испуганно вздрагивать. Второе стекло осталось целым, и сквозь него открывался вид на агонизирующий Капитолий. Город тонул в огне. К небу поднимались густые столбы дыма — угольно-черные и серые, подсвеченные снизу яростными оранжевыми отблесками пожаров. Издалека доносились глухие взрывы — тяжелые, размеренные удары, напоминавшие затихающий пульс умирающего гиганта.
Стены, некогда обтянутые изысканным шелком с золотым тиснением, теперь выглядели жалко: с одной стороны они обуглились, в других местах обои свисали рваными лоскутами. Массивная кровать с резным изголовьем осталась нетронутой. Кто-то из солдат хозвзвода уже успел перестелить ее: грубые серые простыни были чистыми и пахли резким казенным порошком, вытесняя запах гари.
На тумбочке теплилась настоящая восковая свеча — чья-то случайная находка. Электричество пульсировало и гасло, а этот мягкий, живой свет создавал в комнате странное, почти неуместное ощущение уюта.
Пит сидел на краю постели. Он аккуратно снял пиджак и жилет, развесив их на спинке стула с той же тщательностью, с какой сегодня утром входил в бой. Расстегнув пуговицы рубашки, испачканной пылью и копотью, он осторожно стянул ее через голову. Каждое движение отдавалось резкой болью в груди.
Огромная гематома растеклась от ключицы до самых ребер: темно-фиолетовая в эпицентре удара и болезненно-зеленоватая по краям. Графен остановил пулю, спас ему жизнь, но законы физики были неумолимы — энергия свинцового кулака ушла в плоть. Глубокий вдох давался с трудом.
Он осторожно коснулся пальцами поврежденной кожи и невольно поморщился.
Дверь отворилась — тихо, почти бесшумно. На пороге замерла Китнисс. Она уже сняла лук и колчан, оставив их внизу вместе с грузом дневных забот. Ее волосы, обычно собранные в тугую косу, теперь рассыпались по плечам темным спутанным облаком. На лице читалась смертельная усталость, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым и живым.
— Можно? — едва слышно спросила она.
— Конечно, — отозвался Пит.
Она вошла, мягко притворив за собой дверь, и присела рядом. Между ними оставалось совсем небольшое расстояние, но Китнисс не спешила его сокращать. Она долго смотрела на его изувеченную грудь и тяжело вздохнула.
— Больно?
— Терпимо.
— Лжец, — прошептала она. В этом слове не было упрека — лишь
