перебил Владимир, не взглянув даже в её сторону. Голос был холодный, бескомпромиссный.
Кира повернулась к нему, глаза блеснули от сдерживаемого гнева:
— Если она упадёт — отвечать будешь ты.
— Ты меня учить вздумала? — удивление в голосе было явным, но не настоящим, больше для вида.
— Да, — спокойно ответила Кира.
Владимир усмехнулся, склонив голову, в глазах промелькнула тень раздражения:
— Смелая стала.
— Нет. Просто… — Кира сглотнула, голос её стал тише, но твёрже, — просто предел есть.
— Предел? — Владимир поднял бровь, будто не понял. — Женам князя пределов нет. Стоите и сидите там, где я скажу, — слова его были холодными, отчуждёнными.
Рогнеда резко повернулась к Кире, голос зазвенел:
— Вот! Слышала? Слышала, смердовка?
Кира медленно обернулась, встретила взгляд Рогнеды:
— Знаешь, ты можешь называть меня как хочешь. Это ничего не меняет, — сказала она тихо, но в голосе не дрогнула ни одна нота.
— Конечно, не меняет! Потому что ты никто! — выкрикнула Рогнеда, голос стал пронзительным, почти сорвался.
— Но я здесь, — Кира ответила спокойно, — и ты этого не переносишь.
Рогнеда вскочила, так резко, что лавка качнулась:
— Да как ты смеешь…
— Сядь! — рявкнул Владимир, и в голосе его не было ни жалости, ни колебания.
Рогнеда осела обратно, как будто её резко стукнули — плечи её поникли, в лице застыло бессильное зло.
Олюва приподняла рог, ухмыльнулась:
— Ну всё… теперь точно начало, — проговорила она с ленивой усмешкой. — Молодец, князь, устроил нам зрелище.
Владимир резко повернулся к ней:
— Замолчи уже, пить умеешь — говорить нет.
Олюва фыркнула, склонила голову, но больше не сказала ни слова.
Владимир снова повернулся к залу, на миг задержал взгляд на каждом, будто хотел убедиться, что его услышали. С тёмных углов донёсся глухой шум, запах мёда и дыма снова наполнил зал — и под этим привычным пиршественным гулом осталась тень незримой войны, где каждое слово было шагом к разрыву.
— Жёны — мои. Все. Это — сила князя. Сила дома. Кто рыпнется — тому плохо будет, — сказал Владимир, не поднимая голоса, но в каждом слове звенела угроза.
Варяг, сидевший рядом, шепнул вполголоса, будто сам себе:
— А если сами рыпнутся?
— Заткнись, — оборвал его другой, бросив хмурый взгляд. — Не шути так.
Но Кира услышала. Глухой шум зала не мог скрыть смысла.
Она медленно поднялась, двигалась осторожно, но решительно.
— Я отведу Шепулу, — сказала она, и в голосе не было просьбы, только твёрдость.
Владимир резко обернулся, взгляд стал тяжёлым.
— Сиди, — бросил он.
— Она плохо себя чувствует. Ей нельзя здесь быть, — Кира не отвела взгляда.
— Я сказал — сиди!
— А я сказала — нет, — Кира стояла уже рядом с Шепулой, наклонилась к ней.
Рогнеда хлопнула ладонью по столу, серебряные браслеты дрогнули:
— Господи, да заткни её кто-нибудь!
Владимир резко вскочил, лавка скрипнула под ним, гул зала смолк в одну секунду.
— Сядь, — выкрикнул он.
— Нет, — твёрдо ответила Кира.
— Кира, не заставляй меня… — в голосе прорезался металл.
— Ты уже заставил, — голос Киры был ровным, но в нём слышалась усталость. — Привёл нас сюда, как товар. Пусть смотрят? Пусть считают трофеями?
Шёпула зажмурилась, сжала руки на коленях.
— Кира… не надо… — прошептала она.
Кира взяла её за руку, нежно, поддерживающе.
— Вставай, — сказала ей.
— Не разрешаю! — проревел Владимир, шагнул к ним, будто хотел схватить.
Кира повернулась, остановила его взглядом:
— Запоздало, — сказала тихо, но твёрдо.
Шёпула с усилием поднялась, двигаясь тяжело, медленно, но всё же поднялась, оперлась на Киру.
Владимир шагнул было вперёд, рука дрогнула, но варяг слева тихо, почти незаметно, бросил ему:
— Князь… не трогай сейчас. Люди смотрят.
Зал сжался в одну точку — все взгляды устремились к ним, воздух был густой, вязкий, будто сгустился от напряжения.
Владимир замер, глаза его сузились до щёлок, губы сжались, и вся сила, что только что наполняла зал, вдруг стала зыбкой, ненадёжной.
— Уведи. Но завтра… мы поговорим, — Владимир произнёс это глухо, будто отдавал не приказ, а предупреждение.
— Завтра, — тихо согласилась Кира. — Не сегодня.
Она аккуратно поддержала Шепулу под локоть, и вместе они двинулись к выходу, шаг за шагом, не спеша, но с каким-то скрытым упрямством.
Рогнеда выкрикнула им вслед, голос её дрожал от злости и обиды:
— Да вы обе пропадёте!
Олюва махнула рогом, остатки мёда плеснулись на край стола, усмехнулась лениво:
— Да уж… интересно будет посмотреть.
Кира не обернулась, не остановилась. Всё внутри сжалось — от холода, от злости, от осознания, что осталась за ней не пиршественный зал, а поле, где каждый взгляд ранит, где каждое слово становится оружием.
«Это не пир. Это поле боя».
Когда за ними захлопнулась тяжёлая дверь, шум, рёв, смех и крики остались по ту сторону — густой, как дым над углями, едкий, прилипчивый. Новый, другой воздух встретил их в коридоре — пахнущий сыростью, ветром и слабым, упрямым светом лампад.
Глава 69. Урок ненависти
Несколько лет спустя
Сени тянулись полутёмные, сырые, стены будто покрылись плесенью, а воздух стоял тяжёлый, сырой — пахло старыми тряпками, вымокшей соломой и затхлым деревом. Каждый шаг отзывался глухим поскрипыванием половиц, будто в их нутре затаилась вода, и дерево под ногой дышало, продавливаться стало легче, чем прежде. По щербатым доскам валялись деревянные лошадки — потрёпанные, с облупившейся краской, рогатые человечки с отколотыми руками, и рядом лежала обломанная игрушечная секира, как настоящий трофей маленькой войны.
Всё это перемешивалось с плачем — резким, дерущим слух, будто что-то драло внутренности: детский, сырой, как глоток воздуха в мороз.
Кира едва не споткнулась, ускорила шаг, чувствуя, как холод давит на плечи. За поворотом, где стена уходила тенью в глубину, она увидела их сразу. Изяслав сидел на полу, красный, растрёпанный, волосы лезли на глаза, лицо перекошено плачем; он прижимал ладонь к колену, рядом по полу уже размазалась тёмная, почти чёрная полоска грязи, будто сама боль расползлась вокруг.
Напротив стоял Братислав — тоже весь в слезах, но подбородок выдвинул вперёд, держался как-то упрямо, будто наперекор всему миру. Его плечи подрагивали, губы сжаты, и только по щекам бежали мокрые дорожки.
— Смердич! —
