бескрайней белой равнине, едва различимой под плотным, рассеянным снегом — тянулись будто не тяжёлое тело под шкурами, а саму тяжесть и безмолвие зимы. Полозья резали наст, жалобно и однообразно скрипя, каждый звук будто врезался в тишину; этот скрип был вязким, протяжным, пронизывающим, словно отголосок усталого вздоха в морозном воздухе. Конь шагал впереди — морда в иномирном парах, резкие облачка с силой вылетали из ноздрей, а уши иногда подёргивались, прислушиваясь к глухому собственному топоту.
Лес давно растворился в серой дали, остался позади, как сон, что перестал греть сердце. Перед санями лежала только дорога — широкая, укатанная чужими полозьями, без единой живой души, будто вся страна вымерла под этим снегом.
Владимир сидел на облучке, сутулый, вдавленный плечами в меховую шинель. Вожжи держал слабо — пальцы побелели от холода, но почти не двигались: конь давно знал путь лучше человека. Воротник грубо тёр шею, снежная крупа просачивалась в сапоги и там таяла ледяной водой, но он не замечал ни боли, ни холода. За его спиной тяжело оседали сани, набитые шкурами, под которыми лежало нечто гораздо страшнее холода — женщина, укрытая так, чтобы ни ветер, ни взгляд не проникали под эти меха.
Владимир выдохнул хрипло, с трудом, будто мороз пробирал прямо в лёгкие, и звук этого выдоха тут же исчез, поглощённый морозом.
— Ну, поехали, что ли. Домой, — глухо бросил он в пустоту.
В ответ лишь полозья отозвались длинным, скребущим скрипом, будто сама равнина отвечала ему, а не живое существо. Владимир смотрел прямо перед собой — глаза в белизну, в беспредельное однообразие зимы.
— Помнишь, как всё начиналось? — произнёс он в воздух, не ожидая ответа и, кажется, не различая, говорит ли он кому-то или самому себе. — Не вот так всё было… Не в санях, а у костра…
Он чуть сильнее дёрнул вожжи — конь отозвался коротким рывком, шаги его стали чуточку решительнее, будто и зверь вспомнил тот давний огонь.
— Я тогда сидел у огня, помнишь? — голос его стал глуше, медленнее, будто проваливался в глубину собственной памяти. — Мне всё равно было, кто там шуршит за кустами. Дружина спорила между собой — кто-то стонал, кто-то хорохорился…
Владимир тихо усмехнулся, сухо, без искры, будто отломился кусок старого льда.
— А ты стояла там, за кустом, думала, как бы улизнуть. Я-то понял это потом, а сначала… да и не мог подумать, что там, за ветками, вся моя жизнь притаилась, в лохмотьях, в страхе, в странном упорстве…
Он покачал головой, вглядываясь в белое марево впереди.
— Нет, — выдохнул он медленно, будто прислушиваясь к собственным словам, — я просто сказал: взять… По привычке.
После этого замолчал. Тишина повисла между ним и заснеженной равниной, длинная, почти непереносимая. Только сердце билось упрямо и глухо, и это биение почему-то казалось особенно явственным. Владимир тихо повторил, едва слышно, будто боялся потревожить чью-то дремоту под шкурами:
— Взять…
Сани неожиданно дрогнули — полозья скользнули в чужую колею, едва заметно вильнув. Конь вздёрнул голову, вздохнул тяжело, но шаг не замедлил.
— Ты тогда, когда тебя вытащили… — Владимир поморщился, вспоминая ту сцену, как если бы всё происходило сейчас, перед глазами. Он видел её взгляд — дерзкий, колючий, в котором не было страха, ни покорности, только немая укоризна. Смотрела она на него не как на княжича, не как на того, кто распоряжается чужими судьбами, а словно на простого мальчишку с палкой в руках, пустого, смешного. Помнил, как она прикусила губу — так, что на ней остался бледный след, — чтобы не соскользнули с языка лишние, обидные слова.
Уголки губ его изломались, появилась какая-то кривая, горькая усмешка.
— А я… — он покачал головой, — я тогда рассердился, по-настоящему. Никто так на меня не смотрел прежде. Словно смотрела сквозь меня, видела всё то, что хотелось бы утаить даже от себя.
Ветер усилился, закружил снег, хлопья облепили его ресницы, осели на воротнике и щеках. Владимир не торопился стряхивать их — будто позволял себе замёрзнуть, исчезнуть под этим снегом, смешаться с дорогой.
— Вот и сейчас я снова командую, да? — глухо бросил он, кивнув на длинную белую ленту пути, — только отдавать приказ некому… Дружины нет, людей нет, остался я да ты, да этот конь упрямый.
Он обернулся, с усилием повернув затёкшую шею, и задержал взгляд на холме шкур, под которым скрывалась она. В этом взгляде было что-то безнадёжное, будто искал подтверждение собственному существованию.
— Скажи что-нибудь, — прошептал он почти неслышно, как будто не для неё, а для того, чтобы услышать человеческий голос, — поругайся на меня, как умела. Назови глупцом, скажи, что всё не так… Ты ведь всегда умела, всегда могла…
Но ответа не было. Только ветер тянул за собой глухой скрип полозьев, упрямо повторяя одно и то же, словно издевался.
— Ну, ладно… — он втянул в себя холодный воздух, шумно, резко, будто хотел простудиться до конца, — я сам за тебя скажу…
Владимир натужно, немного смешно, изменил голос, пробуя изобразить её манеру говорить:
— «Князь, ты ведёшь себя, как ребёнок с дубиной… Тут живые люди, а ты…»
Он оборвался, опустил голову, медленно выдохнул, будто бы с этим выдохом уходило всё тепло, вся усталость.
— Да… примерно так ты бы сказала.
Сквозь медленное утро дорога вилась между мелких перелесков. Деревья, засыпанные снегом до самых тонких веток, стояли неподвижно, как стражи. Снега здесь было заметно больше, конь сбавил шаг, задыхаясь под тяжестью.
Владимир взялся за вожжи обеими руками, чуть дёрнул.
— Стой.
Сани остановились посреди белого безмолвия, будто приросли ко льду. Он неловко спрыгнул, снег сразу взял его по голень, холодом пронзил ноги. Владимир обошёл сани сзади, оставляя тяжёлые, глубокие следы. Остановился, уткнулся взглядом в груду мехов.
— Первый день… — выдохнул он тихо, будто ведя бесстрастный, обречённый отчёт перед собственной памятью. Голос его прозвучал глухо, разбиваясь о неподвижный, стылый воздух. — Первая наша встреча.
Владимир медленно, почти церемонно, откинул верхнюю шкуру. Мех мягко скользнул вниз, открывая бледное, застывшее лицо, черты которого теперь казались ещё тоньше, чужими, как будто не из этого мира. Снег, летящий с веток, коснулся лба, и эта белизна легла между ними, отделяя навсегда.
— Видишь? — спросил он, наклонившись ближе, голос хрипел, дрожал где-то внутри груди. — Мы снова в дороге. Только раньше ты сама шла… Кричала
