котором нет ответа.
— Это она, княже? — неуверенно спросил один из молодых, совсем ещё зелёных дружинников, всё-таки подняв взгляд из-под шапки. Голос его дрогнул, будто сам испугался, что осмелился говорить.
— Какая «та»? — Владимир резко повернул голову, и в затёкшей шее хрустнуло так отчётливо, что самому стало не по себе.
— Ну… твоя… — парень тут же сбился, споткнулся на словах, закашлялся. — Которую искали…
Владимир задержал дыхание, посмотрел на него долго, тяжело, будто каждое слово давалось через силу.
— Как ты думаешь, — заговорил он медленно, выговаривая слоги с такой ясностью, как будто рубил полено, — если бы это была не она, я бы стоял здесь вот так?
Дружинник растерянно опустил глаза, пятясь внутренне назад, словно от чего-то постороннего и страшного.
— Прости, княже.
— Молись лучше, — глухо заметил другой, сжав пальцы так крепко, что костяшки побелели. — За душу её… или за нас, если так суждено.
Владимир снова склонился над её лицом, внимательно вглядываясь в линии, в этот новый, гладкий, чужой овал. Где-то глубоко внутри, под грудью, поднималось и опадало тяжёлое, неуловимое чувство: что-то между горечью и страхом, которое не отпускало.
Перед глазами вдруг вспыхнуло, всплыло, вспыхнуло рывками — как обрывки снов, расползающихся в утренней тьме: лес под Новгородом, костёр, дым жгучий, она идёт к нему через кусты, в тёмной рубахе, тяжело дышит, волосы спутаны, в них путался дым и едва заметная улыбка. Кира — тридцатилетняя, живая, с маленькими морщинками у глаз, с упрямым взглядом. Сильная. А здесь — лежала эта, ровная, гладкая, будто выструганная из свежего дерева, будто ничего в жизни не было, и не могло быть.
— Ей было тридцать, — вдруг произнёс он, почти для себя, не отрываясь от её лица. Голос вышел тусклый, безжизненный.
Позади зашевелились, кто-то переглянулся, что-то неразборчиво шепнул.
— Княже? — осторожно позвал один.
— Ей было тридцать, — громче, уже чётче, сказал Владимир. — Когда она ушла.
— Может, это не она, — несмело выдохнул охотник, будто надеялся вернуть его к жизни этим предположением. — Похожа, но… девка, молодая…
— Ты её глаз видел? — резко спросил Владимир, сжав челюсти.
— Нет…
— Вот и не говори, — процедил он, и в этих словах не было ни гнева, ни злости — только усталость, как у человека, который слишком долго ждал.
Он осторожно, почти с благоговейной медлительностью, провёл пальцами по щеке, приподнял веко — кожа под пальцами была тонкой, хрупкой, как лепесток. Зрачок оказался мутным, но белок — чистым, свежим, без малейшего желтоватого оттенка, как у живых.
— Сколько она здесь лежит? — глухо спросил Владимир, не сводя глаз с её застывшего лица.
— Мы сегодня утром нашли, княже, — торопливо ответил охотник, запинаясь, будто слова сами выскакивали, боясь задержаться во рту. — До этого никто… мы и не заходили сюда давно, дорога тут забытая…
— Холод был сегодня? — спросил Владимир, будто рассуждая вслух, оторвано, чужим голосом.
— Ночью подмораживало. Днём — нет, тепло стало…
— Птицы, зверьё… — он вдруг сжал пальцы так крепко, что ногти впились в ладонь. — Должны были бы тронуть, если бы…
Договорить не получилось. Мысль оборвалась, как нить, срезанная ножом. Он уставился на её руку, на странно спокойный изгиб пальцев, на рыжую толстую шляпку гриба, всё ещё влажную, будто только что выдернули из земли, и сок стекает по ножке.
— Кто-нибудь трогал это? — спросил он негромко, бросая взгляд через плечо.
— Нет, княже, — покачал головой охотник, словно оправдываясь. — Боялись мы… никто не решился.
— Правильно делали, — спокойно сказал Владимир, и голос его стал тише, мягче, как у человека, который устал спорить.
Он протянул руку к её ладони, осторожно, будто опасаясь разбудить, стал разгибать тонкие, обескровленные пальцы. Они подались неожиданно легко, будто в них ещё жила память о движении, и на миг показалось — вот сейчас они сами сожмутся, вырвут гриб обратно.
— Княже, не надо… — выдохнул кто-то из дружины, слова повисли в сыром воздухе.
— Если боишься гриба, — устало бросил Владимир, не оглядываясь, — зачем тогда меч держишь? Кому он поможет?
Пальцы Киры чуть подрагивали, уступая его усилиям; гриб выскользнул, упал было, но Владимир успел поймать его — почувствовал, как в ладони легла тяжесть.
Шляпка была холодной, влажной, плотной на ощупь, но не размокшей, не гнилой — словно только что кто-то срезал её ножом и передал из руки в руку.
— Свежий, — негромко сказал Владимир, разглядывая гриб. — Только с утра, не раньше.
— Может, она и… сегодня утром… — охотник попытался что-то сказать, но, встретившись с тяжёлым взглядом князя, тут же умолк, опустил глаза. — Я не знаю, — добавил он почти шёпотом.
— Ты ничего не знаешь, — согласился Владимир. — И я тоже ничего не знаю.
Он снова посмотрел на свою ладонь: гриб лежал в ней, тяжёлый, влажный, словно живая плоть. А рука — как чужая, дрожащая, с неровными суставами, с мелкими морщинками, с кожей, потемневшей от солнца и времени. Суставы выглядели толще, чем прежде, неловкие, будто деревянные.
Тридцать.
Она — семнадцать.
За спиной, едва различимо, скрипнула кожа доспеха. Старший дружинник, тот самый, кто не раз бывал рядом под Новгородом, осторожно шагнул вперёд:
— Княже… Может, её надо в город… по-людски, как положено…
— По-людски? — усмехнулся Владимир коротко, без тени веселья, в уголках рта дрогнула тень. — А мы сами кто теперь, по-твоему?
— Я не то хотел сказать…
— Я знаю, что ты хотел, — перебил он, выдыхая тяжело. — Молчите. Её пока никто не понесёт. Слышите? Никто.
Он осторожно наклонился, вложил гриб обратно в её ладонь, словно это был самый драгоценный, единственно настоящий предмет во всей этой влажной, пропитанной смертью поляне. Сверху накрыл её пальцы своими, грубыми, замершими, будто желая согреть их, передать тепло сквозь толщу времени.
И снова вспыхнуло, ударило в сознание: два разных дерева — старое и молодое, срезанные поперёк и приложенные друг к другу, и ни один мастер не сможет их соединить, не оставив шва.
— Княже… — раздался сзади тихий, почти детский голос. Молодой дружинник, тот самый, что недавно спрашивал, не выдержал и всё же подошёл ближе, робко, на цыпочках. — Скажи… это доброе или злое? Вот то, что её нашли?
— Что?
—
