людей.
Массивные здания из серого камня окружали ее со всех сторон — старинные купеческие дома и восстановленные крепостные стены, стилизованные под те времена, когда первые предки ариев ступили на эту землю, чтобы основать великую державу — Русь. Над стенами реяли знамена двенадцати апостольных княжеств, образуя пеструю радугу цветов.
Небо над площадью было затянуто плотными облаками — свинцово-серыми, тяжелыми, предвещающими скорый снег. Первые заморозки уже тронули воздух ледяным дыханием приближающейся зимы, и я чувствовал, как холод пробирается под синий парадный мундир с золотым шитьем, который мне выдали специально для церемонии. После грубого рубища, служившего одеждой на Полигоне, эта ткань казалась неправдоподобно мягкой, почти невесомой. Позолоченные пуговицы блестели как капли росы на утреннем лугу, а аксельбанты свисали с правого плеча, напоминая о статусе и титуле, который я теперь носил.
Я стоял на возвышении, отведенном для двенадцати победителей Игр, и смотрел на океан лиц, простиравшийся до самых границ площади. По ее периметры были установлены огромные экраны. Они транслировали происходящее для тех, кто не мог пробиться в первые ряды, а над головами зрителей сновали дроны.
Реклама предстоящих Игр Ариев уже красовалась на боковых экранах — яркая, агрессивная, призывающая молодых ариев готовиться к следующему сезону. «Получи руны! Стань героем! Защити Империю!» — кричали яркие буквы, и от этих слоганов мне становилось не по себе.
Я слишком хорошо знал цену этим призывам. Знал, сколько трупов скрывается за красивыми лозунгами, сколько погребальных костров сгорело на Полигоне, сколько материнских сердец разбилось, получив известие о гибели детей. Эта реклама была приглашением на бойню, обернутым в сусальное золото патриотизма.
Портреты героев Игр висели повсюду — огромные полотнища с лицами победителей, пережившими четыре месяца ада на Полигоне. Они были развешаны повсюду. Мое собственное лицо смотрело на меня с огромного баннера, растянутого между двумя древними башнями.
Улыбающийся Олег Изборский. Нет — улыбающийся Олег Псковский, как гласила надпись под портретом золотой вязью. Фотография была сделана сразу после окончания школы, еще до того, как я ступил на Полигон, еще до того, как узнал, что такое настоящая боль и настоящая смерть. Беззаботный и счастливый парень на том снимке не имел со мной ничего общего, кроме черт лица.
Я смотрел на этого парня — на себя-прежнего — и не узнавал его. Где наивная улыбка, которая когда-то играла на моих губах? Где вера в справедливость, которая горела в моих глазах? Где надежда на лучшее будущее, которая согревала мое сердце? Все это сгорело в пламени погребальных костров, утонуло в крови друзей и врагов, развеялось пеплом над водами Ладожского озера. Тот парень умер на Полигоне — а вместо него родился я. Холодный. Расчетливый. Безжалостный.
За четыре месяца на Полигоне я настолько отвык от цивилизации, что все происходящее казалось декорациями к высокобюджетному фильму. Чистые улицы, ухоженные здания, люди в разнообразных цветных одеждах — все это выглядело неправдоподобно ярко, почти оскорбительно после грязи, крови и смерти, ставших моей повседневной реальностью. Я чувствовал себя гостем из другого мира, случайно забредшим на чужой праздник.
Президиум располагался на каменном возвышении, с которого еще наши предки обращались к своим дружинам. Массивные гранитные ступени, стертые за прошедшие века тысячами ног, вели к трибуне, украшенной золотой вязью имперских символов.
Там, среди других апостольных князей, восседал Император России — Юрий Новгородский, мой будущий тесть и сильнейший воин Империи. Он был одет в простой темный камзол без вышивки — но эта скромность была обманчива, она лишь подчеркивая его превосходство над теми, кому требовались золото и драгоценности, чтобы подчеркнуть свой статус.
Мой биологический отец, апостольный князь Владимир Псковский сидел по правую руку от Императора — на почетном месте, отведенном для ближайших союзников и родственников правящего дома. На нем красовался парадный мундир — темно-синий с обильным золотым шитьем, тот самый, в котором я впервые увидел его воочию в своем доме.
Телевизионные камеры периодически ловили в кадр его лицо и транслировали изображение на огромные экраны, окружающие площадь. Он улыбался — широко, добродушно, с отеческой теплотой, которая заставляла людей верить в его искренность. Гордый отец, чей сын стал главным героем Игр. Любящий родитель, сияющий от счастья за свое чадо. Морщинки разбегались от уголков его глаз, делая лицо неожиданно человечным, располагающим к доверию.
Ложь. Все — ложь от начала до конца.
Я смотрел на него и не чувствовал того всепоглощающего желания убить его здесь и сейчас, которое терзало меня все эти месяцы. Это было странно, почти пугающе. Раньше при одной мысли о князе Псковском кровь вскипала в моих жилах, руки сами тянулись к оружию, а в голове вспыхивали образы его мучительной смерти — медленной, болезненной, справедливой. Теперь же…
Теперь я смотрел на него холодно и отстраненно. Ненависть никуда не делась — она просто изменилась, превратившись из бушующего пламени в лед. Стала расчетливой, терпеливой, безжалостной. Огонь выгорает быстро, но лед может ждать вечность.
Игры научили меня этому. Научили ждать. Научили планировать. Научили убивать не только в порыве страсти, но и следуя холодному расчету, выбирая идеальный момент для удара. Месть — это блюдо, которое подают холодным, говорили древние. Теперь я понимал эту мудрость.
Я размышлял о том, насколько стал похож на князя Псковского. Я стал главным героем Игр, убивал без колебаний и жалости, точно так же, как это делал он. Я научился носить маски, скрывать свои истинные намерения, улыбаться врагам и плести интриги. Научился лгать так искусно, что сам порой верил собственной лжи.
Мой биологический отец — тот человек, чью кровь я унаследовал, и чье имя был вынужден носить оказался прав — мы были похожи как две капли воды. Четыре месяца на Полигоне лишь усилили схожесть, превратив напуганного мальчишку в хладнокровного убийцу. Он создал своего палача собственными руками — и даже не подозревал об этом.
Ирония судьбы — я ненавидел его за то, кем он был, и при этом становился точно таким же. Но между нами было одно существенное различие. Он убивал ради власти и богатства. Я убивал ради мести и выживания. Он уничтожал невинных, следуя своим амбициям. Я уничтожал тех, кто угрожал мне или моим друзьям.
По крайней мере, я так себе говорил. По ночам, когда кошмары приходили особенно часто, я повторял это как мантру, пытаясь убедить себя в собственной правоте.
Толпа внизу волновалась, как море перед бурей. Тысячи людей заполнили площадь до отказа — так, что яблоку негде было упасть. Они съехались сюда со
