опасаться, — я бросил красноречивый взгляд на левую руку князя, на которой мерцало в два раза больше рун, чем у меня. — Да и править княжеством буду не я, а Веслава — вы же этого хотите?
— Не Веслава, а я! — поправил меня Новгородский, иронично улыбнувшись. В этой улыбке было что-то хищное, что-то, от чего по спине пробежал холодок. — А чего хочешь ты?
Я помедлил, прежде чем ответить. Правда? Ложь? Полуправда? Что сказать человеку, который, вероятно, видит меня насквозь?
— Оказаться как можно дальше от трона! — чуть помедлив, признался я.
И это была правда. Почти вся правда. Трон Псковского княжества был мне не нужен — он всегда был лишь потенциальным инструментом, средством для достижения цели. А цель осталась прежней, и отказываться от нее я не собирался.
Князь смотрел на меня долго, неотрывно, словно пытаясь заглянуть за слова, проникнуть в мысли, прочитать истинные намерения. Его серые глаза были холодными, как озеро за окном, как предгрозовое небо над Ладогой.
— Ты понял, что не сможешь изменить систему, и потому снова решил сдаться, похоронив собственные амбиции, — разочарованно произнес апостольный князь. — Повторить то, что сделал на Играх!
Он встал с кресла и подошел к окну. Его массивная фигура заслонила свет, превратившись в черный силуэт на фоне дождливого неба.
— Но, если сядешь на Имперский трон, то первым указом отменишь Игры Ариев?
Вопрос прозвучал как выстрел — неожиданный, точный, попавший в цель.
— Вы читаете мысли… — тихо сказал я.
Князь обернулся, на его губах играла ироничная улыбка.
— Это несложно, мой юный княжич, несложно хотя бы потому, что в твоем возрасте я рассуждал точно так же! — улыбка на лице князя исчезла, сменившись выражением глубокой усталости. — У ария, который во время Игр не мечтает их запретить, нет сердца. А у ария, который мечтает сделать это после окончания Игр, нет головы.
Император снова отвернулся к окну, и его плечи опустились, словно под невидимой тяжестью.
— Мы вымираем, Олег! — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала такая горечь, какой я не ожидал услышать от Императора России. — Медленно, но верно. И примерно через три поколения Твари нас сомнут.
Я замер, не веря своим ушам. Вымираем? Люди вымирают? Это невозможно. Это противоречит всему, что нам говорили, всему, чему учили. Империя сильна, Империя растет, Империя побеждает Тварей…
Но голос Императора звучал слишком серьезно, слишком устало для лжи. В нем не было фальши — только тяжесть знания, которое он нес на своих плечах годами, а теперь решил разделить со мной.
Я вспомнил старые карты, которые видел в учебниках. Территории, контролируемые человечеством, с каждым десятилетием становились все меньше. Города, окруженные защитными периметрами, сжимались, как острова в поднимающемся море. Зараженные зоны расползались по карте как черная плесень, пожирая все новые и новые земли.
Я просто не хотел видеть очевидного. Никто не хотел.
— А если отменим Игры, времени останется еще меньше — примерно через двадцать лет людей на планете не останется…
Двадцать лет. Два десятилетия — и человечество исчезнет с лица земли. Твари победят. Все наши жертвы, вся кровь, все страдания — все было напрасно⁈
— Зачем вы сообщили мне это? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, словно кто-то сжал мне горло.
Князь обернулся и сурово на меня посмотрел.
— Чтобы ты понимал, ради чего проливал на Играх кровь таких же парней и девчонок, как ты, — произнес он медленно и отчетливо, словно вбивая каждое слово мне в голову. — Я хочу, чтобы у тебя была полная картинка перед глазами — мне не нужна показная лояльность, мне нужна лояльность деятельная…
Он замолчал, прошелся по комнате, остановился у столика с моим мечом, и его пальцы скользнули по потертой рукояти.
— Знаешь, сколько ариев гибнет каждый год в боях с Тварями? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет.
— Тысячи. С каждым годом Твари становятся сильнее, их количество растет, а мы слабеем. Рождается все меньше детей с потенциалом для набора рун. Все меньше рунников доживает до зрелости. Все меньше высокорунников появляется в каждом поколении.
Он поднял мой меч и взвесил его на ладони.
— Игры Ариев — это не прихоть жестоких правителей. Это не развлечение для скучающей аристократии. Это единственный способ за короткое время вырастить достаточное количество высокорунников, способных защитить человечество. Точнее, отсрочить его гибель.
— Но цена… — начал я.
— Цена ужасна, — перебил Император, и его голос. — Я знаю. Я сам прошел через Игры. Я потерял на них лучших друзей, потерял первую любовь, потерял часть души. Но без Игр мы потеряем все. Вообще все!
Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз извилистыми ручейками, и их монотонный стук казался погребальным маршем человечества.
— Я рассказываю тебе это не для того, чтобы оправдаться, — сказал он тихо. — И не для того, чтобы утешить или заставить изменить мнение. Я рассказываю тебе это, потому что скоро ты станешь частью моей семьи. И я хочу, чтобы ты знал правду. Всю правду, какой бы горькой она ни была!
Князь Новгородский положил меч на место и повернулся ко мне. Его лицо было усталым и осунувшимся, словно разговор отнял у него годы жизни. Или, может быть, он просто снял маску, которую носил перед подданными.
— Деятельная! — повторил Император, и в его голосе зазвенела сталь. Усталость исчезла, сменившись непоколебимой решимостью. — Псковским княжеством будешь править ты, а не я или моя дочь. Будешь править, если на то будет желание и способности.
Новгородский шагнул ко мне, и его левая рука легла на мое плечо — тяжелая и властная. Я ощутил жар двадцати рун, пульсирующих под его кожей, почувствовал мощь, которая могла бы стереть меня в порошок одним движением пальца. Но вместо угрозы в этом прикосновении была поддержка. Неожиданная поддержка от человека, который решил принять меня в свою семью, перед этим санкционировав уничтожение моей.
— Добро пожаловать в Род Новгородских, Олег!
Глава 11
Лицемерие и лицедейство
Торжественное закрытие Имперских Игр проходило в центре Старой Ладоги — колыбели Российской Империи. Древняя площадь, вымощенная гранитными плитами, отполированными до блеска за века существования, раскинулась перед нами как огромная каменная чаша, наполненная тысячами
