от уголков его глаз, делая лицо неожиданно человечным. — Мы будущие родственники, оставь этот официоз для общения на публике! В кругу семьи я для тебя не Император России, а старший товарищ и умудренный годами советчик.
Старший товарищ. Умудренный годами советчик. Слова прозвучали тепло, почти по-отечески, но я не поверил им ни на секунду. Двадцатирунники не становятся старшими товарищами. Они остаются хищниками, которые выбирают разные маски для разных ситуаций.
— Присаживайтесь, — предложил я и указал на чайный столик с двумя креслами, стоящий у окна номера.
Небо за окном стало угольно-серым, и в стекло ударили первые капли дождя.
— Благодарю! — князь принял приглашение, опустился в небольшое изящное кресло, и оно жалобно заскрипело под его весом. Кресло было рассчитано на аристократов помельче, на изящных дам и хрупких юношей, а не на медведеподобного гиганта. — Садись, мы не в тронном зале Кремля!
Я сел напротив и посмотрел князю в лицо. Он внимательно меня рассматривал, едва заметно улыбаясь, но темно-серые глаза смотрели серьезно. В них не было той показной теплоты, которая звучала в его голосе. Там была оценка, холодный расчет и попытка понять, кто сидит перед ним — союзник или угроза, инструмент или препятствие.
— Красив ты, княжич, красив — у Веславы хороший вкус, — наконец произнес Новгородский, и в его тоне прозвучало одобрение. — Сестрица доложила, что и по мужской части у тебя все более чем хорошо — к другим целителям на проверку можно не посылать.
Он хохотнул, и этот смех был таким же фальшивым, как его улыбка.
— Впрочем, в вашу постель с Веславой я лезть не намерен — меня только внуки интересуют — минимум пятеро! — он подался вперед, и его глаза хитро блеснули. — Пятеро мальчиков!
— Обещаю, что буду активно над этим работать! — заверил я князя, принимая навязанную игру.
— Ловлю на слове! — Император снова хохотнул и хлопнул меня по плечу. — Но я не за этим пришел…
Лицо князя стало серьезным, словно кто-то стер с него улыбку мокрой тряпкой. Морщины стали глубже, взгляд — жестче, и он сразу постарел на несколько лет. Передо мной сидел уже не добродушный будущий тесть, а Император России, правитель единственного государства в мире, человек, который держал в своих руках судьбы миллионов.
— Я прочитал доклад наставников о тебе, и некоторые подробности меня смутили, — князь замолчал и пристально посмотрел мне в глаза. — Нет, не твои утехи с княжнами — все мы молодыми были! — продолжил князь, и его губы дернулись в подобии улыбки. — Начал ты лихо: первым получил вторую руну, возглавил команду и уверенно шел вперед. Показал себя разумным и взвешенным командиром, лишенным излишней жестокости и садистских наклонностей, а затем отступил в сторону.
Он сделал паузу, словно давая мне время обдумать его слова.
— Не стал бороться за власть в объединенной команде и добровольно стал рядовым бойцом… — князь покачал головой, и в его голосе прозвучало недоумение, переходящее в разочарование. — Это странно для ария. Для любого ария, а особенно для того, кто показал блестящие результаты в начале Игр.
Я молчал, ожидая продолжения. Объясняться было бессмысленно — Император явно пришел сюда не за моими оправданиями. Он пришел за ответами на вопросы, которые уже сформулировал для себя, и все мои слова будут лишь материалом для проверки его гипотез.
Князь сцепил пальцы рук и положил их на колено. Его поза казалась расслабленной, но я чувствовал напряжение в его ауре — она пульсировала, готовая в любой момент обрушиться всей своей мощью.
— Ты наверняка хотел возглавить сначала свою Крепость, затем захватить остальные или заключить с ними союз и получить лавры Победителя Игр? — Император вскинул бровь. — Почему остановился?
Я выдержал его взгляд, не отводя глаз.
— Я понял, что собственная жизнь важнее, чем необеспеченные поддержкой юношеские амбиции, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти равнодушно. — А прямые дороги чаще ведут в могилу, а не на пьедестал…
Император склонил голову набок, словно птица, рассматривающая необычную добычу.
— Слова не юноши, а мужа… — задумчиво произнес он. — Неожиданно зрелая позиция для человека твоих лет. Но мне кажется, что за ней скрывается что-то еще⁈
— Веслава сделала ровно то, чего хотел я, — продолжил я, решив, что полуправда лучше, чем откровенная ложь. — Соперничать с ней не имело смысла. Она лучше подготовлена к политическим играм, лучше понимает расклады сил, лучше умеет манипулировать людьми. И апостольные князья подчиняются ей беспрекословно, потому что…
— Она использовала тебя, — прервал меня князь, и это был не вопрос, а констатация факта.
Я мог бы ответить, что мы с ней используем друг друга. Что наш союз построен на взаимной выгоде, а не на доверии или привязанности. Что я прекрасно понимаю правила игры и принимаю их добровольно. Но промолчал. Некоторые вещи лучше оставить невысказанными, особенно в разговоре с Императором.
— А как же амбиции? — продолжал допытываться Новгородский. — Каждый арий мечтает стать апостольным князем, или это к тебе не относится?
— Я уже им стал, хотя и не желал этого…
Слова прозвучали горько, и я не стал скрывать эту горечь. Апостольный князь Псковский — титул, который я получил после гибели всего моего Рода. Титул, оплаченный кровью родителей, братьев, сестер. Титул, который стал для меня проклятием, а не благословением.
— И что планируешь делать дальше?
Вопрос был простым, но за ним скрывалась бездна. Что я планирую? Месть. Холодную, расчетливую месть тому, кто уничтожил мою семью. А потом… потом я не знал. Не думал об этом, не хотел думать. После мести — простиралась пустота.
— Веслава согласовала с вами наш план? — ответил я вопросом на вопрос.
Князь чуть помедлил, словно взвешивая, насколько открытым можно со мной быть.
— Это мой план, а не Веславы, — наконец сказал он и откинулся на спинку кресла. Дерево снова жалобно скрипнуло, протестуя против такого обращения. — И я здесь, чтобы понять, не совершаю ли ошибку…
Его план. Не план Веславы, а план самого Императора. Все это время я думал, что веду переговоры с княжной, что она — главный игрок в этой партии. Но оказалось, что за кулисами стоял кто-то посильнее. Кто-то, кто двигал фигуры по доске задолго до того, как на ней появился я.
— Думаю, вам нечего
