более ценное, чем секс. Она предлагала покой. Безопасность. Возможность просто закрыть глаза и забыть обо всем хотя бы на несколько часов.
Я сел на край кровати. Веслава мягко потянула меня за руку, и я лег рядом с ней, уставившись в потолок. Камни над головой был темными, выцветшими от времени. По ним метались тени — видимо, отблески от тлеющих углей в камине.
Веслава прижалась ко мне и положила голову на плечо. От нее пахло дымом, потом и какими-то травами, которые девушки добавляют в воду для умывания. Неожиданно она запела. Под высокими каменными зазвучала колыбельная. Тихая и нежная. Слова я не помнил, но мелодию узнал — ее пела мне мама в далеком детстве.
Я закрыл глаза.
Перед внутренним взором проплыли лица. Александр — улыбающийся, с мокрыми волосами. Свят — живой, веселый, с искрами смеха в глазах. Юрий — серьезный и надежный, как скала. Всеслав — с его вечной иронией, за которой скрывалась израненная душа.
Колыбельная Веславы обволакивала меня мягким коконом, отгоняя мрачные мысли. Ее голос был нежным и чистым — таким, каким никогда не бывал в обычной жизни, когда она командовала и приказывала, когда плела интриги и манипулировала людьми.
Может быть, это тоже была маска. Еще одна роль в бесконечном спектакле, который мы все играли. Но мне было уже все равно.
Рядом со мной лежала девушка, которую я не любил. И пела колыбельную, которую я когда-то слышал от мамы.
Где-то внизу, во дворе Крепости, уже начинался обещанный пир. До меня доносились приглушенные звуки — смех, крики, звон кружек. Кадеты праздновали окончание Игр, праздновали то, что остались живы. Они пили, ели, обнимались — искали утешения друг в друге после всех ужасов, через которые прошли.
А я лежал в темной комнате на четвертом этаже башни, слушая колыбельную, которую пела мне женщина, не способная любить. И это странным образом было правильно. Было так, как должно быть.
Девять рун на моем запястье тихо пульсировали в такт сердцебиению. Девять знаков силы, девять символов нарастающего могущества. Каждая руна была оплачена кровью — чужой или своей, не важно. Каждая руна была шрамом на душе, который никогда не заживет.
Но сейчас, в эти мгновения между бодрствованием и сном, все это не имело значения. Сейчас был только голос Веславы, нежный и чистый. Только тепло ее тела рядом с моим. Только покой — настоящий, глубокий покой, которого я не знал уже много месяцев.
Глава 10
Знакомство с Императором
Игры Ариев закончились. Шикарные прогулочные теплоходы, которые вчера приплыли за нами на Полигон, все еще казались белоснежными видениями, призраками, которые появились на месте ладьи, сожженной вместе с кадетами четыре месяца назад.
Из двадцати четырех тысяч, прибывших на Игры, в живых осталось чуть больше полутора тысяч кадетов. Остальные сгинули на этом проклятом Полигоне навсегда — кто-то сгорел в пламени погребальных костров, кто-то гнил в безымянных могилах, а чьи-то кости растащили по лесам голодные Твари.
Четыре месяца непрекращающегося кошмара превратили нас из обычных юношей и девушек в закаленных убийц, в существ, для которых смерть стала обыденностью, а кровь на руках — привычным неудобством.
Торжественная церемония закрытия Имперских Игр начнется вечером, а пока нас поселили в шикарном отеле «Старая Ладога» в центре одноименного города. После лишений, которые я терпел на Играх, привычная, уже позабытая жизнь казалась наполненной немыслимыми излишествами.
Одноместный номер с видом на озеро и широким балконом, выходящим на запад, где по вечерам догорал багровый закат. Горячая ванна, в которой я пролежал почти час, смывая с себя не столько грязь, сколько память о прошедших месяцах. Острый бритвенный станок, шампунь с запахом хвои, туалетная вода в хрустальном флаконе и нормальная еда — не вяленое мясо и сушеные грибы, а высокая кухня от лучших поваров Империи.
Номер был обставлен в стиле позапрошлого века — тяжелая дубовая мебель, бархатные портьеры, хрустальная люстра под потолком. На стенах висели картины в золоченых рамах — портреты каких-то важных ариев в старинных военных мундирах. Паркет был натерт до зеркального блеска, и мои босые ноги оставляли на нем влажные следы после ванны.
Я стоял посреди этой роскоши и не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Еще недавно я спал на соломенном матрасе в каменной камере, а теперь у меня была кровать с балдахином, мягкие перины и подушки, набитые лебяжьим пухом.
Мои щеки были идеально выбриты, волосы непривычно чисты и заплетены в идеальную косу, а кожа пахла благовониями, а не потом и дымом погребальных костров. Казалось, что я снова оказался во сне. Но этот сон был приятным, убаюкивающим, дарящим иллюзию нормальности.
Лохмотья, которые служили одеждой на Играх, я выбросил еще перед порогом гостиничного номера с нескрываемым отвращением. Служанка, пришедшая убирать коридор, посмотрела на меня с таким ужасом, словно увидела Тварь в человеческом обличье. Возможно, так оно и было.
Единственным напоминанием о четырех месяцах, проведенных на Полигоне, был меч. Он лежал на столике у кровати, и его потертая рукоять казалась инородным телом среди изящной мебели и шелковых штор. Меч стал частью меня, частью того нового человека, которым я стал на Играх.
Я сидел на балконе с чашкой травяного чая в руках, смотрел на тяжелые серые тучи, отражающиеся в озерной воде, и думал о том, как Игры Ариев изменили меня.
С озера дул ветер, холодный и влажный, пропитанный запахом приближающейся зимы. Он трепал полы моего халата — расшитого золотом, шелкового, непозволительно роскошного после грубой ткани, которую я носил на Полигоне. Озеро внизу было свинцово-серым, как небо над головой, как мои мысли.
Еще четыре месяца назад я мечтал стать сильнейшим арием в Империи. Мечтал уничтожить Псковского и весь его Род — тех, кто убил мою семью, тех, кто превратил меня в сироту и изгоя. Мечтал захватить власть в Империи, чтобы сокрушить общественные устои, изменить систему и придумать способ противостоять Тварям без набора рун с помощью бесчеловечных Имперских Игр.
А сейчас во мне горело лишь желание свершить обет мести, а все остальные мечты поблекли и потеряли смысл. Они растворились в крови, которую я пролил, в криках тех, кого убил, в лицах друзей, которых потерял. Месть — единственное что осталось со мной. Холодная, расчетливая месть, которая стала единственным смыслом моего существования.
Девять рун на моем запястье мерно пульсировали. Девять символов силы, девять знаков могущества, о котором до Игр я даже не мечтал. Каждая
