дудки, это спросить хотел Сидоркин, а вместо этого получилось, — Пиииить.
— Водицы. Зараз. Ось! — бородатая голова качнулась, потом появилась огромная рука не менее волосатая и в ней был деревянный ковшик. Константин Иванович ухмыльнулся… мысленно, у его деда в деревне такой был, всегда плавал в ведре с водой, что стояло в сенях.
Вода была теплая и с запахом тины. Но пить хотелось неимоверно и привередничать болезный не стал, осушил этот раритетный ковшик до дна.
— Ты, Коська, поспи. Утром бабка Ульяна прийдет. Поспи.
Шаги дотопали до двери, которая снова подозрительно заскрипела. И дверь на раритетных деревянных петлях? А можно вообще деревянные петли сделать?
На этом вопросы кончились. Словно получив долгожданную воду организмус решил, что и действительно, поспать будет нелишним, сон он лечит. Глаза закрылись, и больной засопел.
Событие пятое
Просыпаешься утром и все болячки вчерашние, как грязные разводы на стекле, влажной салфеткой смыло. Нет. Ничего подобного. Так только в сказках бывает. Сказки детям рассказывают, а ему семьдесят седьмой год идет, не деть совсем. Голова болела. Раскалывалась просто. Болела не внутри. Рана эта зашитая на затылке пульсировала болью.
— А-а! — простонал Константин Иванович и потянулся руками к ране. И не дотянулся. В странной больничной палате стало гораздо светлее, откуда-то из-за его головы лился неуверенный серый какой-то с желтизной свет. Словно в светильник вкрутили лампы сразу с холодным и тёплым светом.
Так в этом свете Сидоркин свою руку увидел. Кирдык. Не маленькая, конечно, детская ручонка, но точно не его рука с возрастными пятнами и шрамом на запястье. Ни шрама, ни пятен. Розовая кожа и тонкие пальцы. И ладонь узкая. Детская всё же, или подростковая, точнее.
Вот тебе и битва экстрасенсов. Настоящий волшебник, а не придуманный им в сценарии, запихал его сознание в детское тело, а чтобы сильно не радовался от такой реинкарнации, по голове битой саданул. Правда, непонятно было ещё зачем больничную палату сайдингом под бревно оббили. Или нет! Это брёвна. Вип-перевип клиника. Говорят, же что в деревянном доме даже воздух целебный. Вот его в такую дорогущую целебную палату поместили. В самом деле, только сейчас заметил, кроме запаха костра ещё и аромат свежего дерева присутствовал. Недавно палату этим сайдингом обшили.
Дверь, как и ночью, надсадно по деревянному заскрипела, впуская новые запахи дров березовых, а ещё железа нагретого. Константин надеялся увидеть того бородатого врача, но вместо этого в палату вбежала маленькая девочка в странном мешковатом платье до пола с рыжими, как огонь, волосами и пронзительно голубыми на этом фоне глазами. Девчушке было лет пять — шесть. Она, увидев открытые глаза Константина Ивановича, сначала улыбнулась несмело, потом зарыдала без всякого перехода и бросилась ему на грудь.
— Коська! Коська! Сто зе тепель!
Девочка не билась на груди, а плакала хоть и громко, но неподвижно, прижавшись к нему всем крохотным теплым тельцем и словно боялась уменьшить площадь соприкосновения, несмотря на рыдания прижималась со всей силой.
Дверь снова заскрипела, и на пороге нарисовалось следующее действующее лицо. Это была сухонькая старушка, вполне себе преклонных годков, точно не меньше, чем самому Константину Ивановичу. Седые волосы выбиваются из-под платка. Маленькие водянистого цвета и чуть влажные от слёз колючие глазки и очередное странное одеяние. Как там у Есенина? «В старомодном ветхом шушуне». На плечах женщины был пиджак надет из домотканой серой материи с подкладом войлочным и вышивкой красными и зелёными нитками по подолу, по вороту и на груди. Дальше из примерно такой же серой материи была юбка в пол, тоже с вышивкой крестиком красными и зелёными нитками. На груди шушун не застёгивался и под ним была белая кофта опять с вышивкой, только к зелёному и красному прибавилось ещё пару цветов, был жёлтый и светло-голубой. Опять крестиком вышивка.
Не, это точно не медсестра. Таких сестёр не бывает.
Бабка не то, чтобы, сгорбившись шла, а как-то чуть голову опустив. И без того небольшого роста, она из-за этого совсем маленькой и беззащитной смотрелась. В руке у обладательницы ветхого шушуна был горшочек керамический, такой миллилитров на восемьсот с раструбом горлышка. Керамика была покрыта… майоликой. Или майолика — это и есть керамика? Не специалист. Всё те же самые зеленые и красные цвета свившиеся в какие-то травяные узоры, покрытые глазурью, чуть поблескивающей от света того источника непонятного за головой у Константина.
От бабки шел странный аромат. Так кинза, наверное, пахнет в больших количествах. Сильный пряный запах, чуть коньяк напоминающий, ну или в другой интерпретации — запах раздавленных клопов. Проковыляв до ложа, на котором Сидоркин почивал, старушка вывернула из-за спины суму, сшитую из кусков кожи с меховыми вставками и, отбросив клапан, достала из неё пиалку из такой же майолики травянистой и сунула её вперёд. Девочка, услышав шаги, сползла с груди Константина и теперь стояла у него за головой, всхлипывая.
— Дерзи! — бабка ближе двинула пиалку. А чего, пришлось взять, а то следующий раз в нос сунет.
— Баб Ульяна, а Коська поплавится? — шмыгнули из-за головы.
— Коська-то? Цегоз не поправица, поправица. Дерзи, — Она трясанула пиалкой. Убедившись, что болезный её полностью перехватил.
После этого из красивого горшка баб Ульяна набулькала в пиалку на две трети зеленоватую жидкость. Сидоркин, понимая, что это лекарство, хотел было выпить содержимое. Ну, в вип-палате не будут же травить.
— Куды⁈ Рано! — бабка достала из сумки маленький горшочек, сунула туда коричневые пальцы взяла щепоть красного порошка и сыпанула в пиалку. И ничего не произошло. Хотя, а чего должно было произойти, пузыриться зелёная жидкость должна начать? Перебор.
Но дальше произошло то, чего Константин Иванович не ожидал. Баб Ульяна поводила рукой над пиалкой, а потом почти накрыла ей своей сморщенной ладошкой. И вдруг кисть засветилась. Не ярко, а еле-еле, так что, если бы не полумрак в вип-палате, то и не заметишь. Еле видимый зелёный свет окутал ладошку, а потом собрался в небольшой водоворотик или смерч. Колдунья выдернула из-под него руку и смерч, потеряв точку опоры, опустился к зелёной жидкости, взбаламутил красный порошок и, погрузившись полностью в пиалку, исчез.
— Мать вашу, Родину наш! — прикрыл глаза Сидоркин, — Цего это? — и сам удивился, почему «Ч» на «Ц» заменил.
— Пей теперь. Сейцас готово. Пей быстрее, пока дух силён.
Пить это было боязно. Но колдунья же старалась, и девочка всхлипывала за спиной, и голова трещала в затылке.
—
