огромного линя на удочку в озере поймал.
Только стадо за окнами прошагало мимо, как в вип-палату вторгся через скрипучую дверь первый посетитель. Это был всё тот же бородатый и косматый мужик. Сейчас Константин знал, кто этот товарищ. Это был его дядя, брат отца и по совместительству кузнец в их селе — Александр. Он был на год младше отца Касьяна — Ивана, и если по чесноку, то братья дружно не жили. Виной тому был как раз отец Коськи, который при дележе наследства отца двух своих братьев кинул. Выделил им крохи с барского плеча. Младшему-то почти всё равно, он в городе у князя в дружине, и никаких медных котлов с кухни ему не надо. Он и не заезжал уже несколько лет к родичам. Отрезанный ломать. А вот Александр обиделся на старшего брата, не помешали бы ему деньги на строительство нового дома и подновления кузницы.
— По здорову ли, Косьян? — вопрос прозвучал с надеждой что ли, что вот сейчас парень скажет: «Ой, худо мне», и тогда разговор неприятный можно будет отложить.
— Лучше, голова не болит почти, — покрутил туда-сюда рыжей стриженой местами головой парень, демонстрируя, что нормально с ней всё. Сломал все надежды дядьки на перенос разговора.
— Нда. Плохие вести, племяш. Совсем плохие. Разобрали мы вчерась к вечеру пожарище. Нашли там… — кузнец двумя руками залез в бороду и разделил её на две козьих.
— Что…
— А то, Коська, что нашли в горнице отца твово, мать и сестрицу Фёклушку.
— Сгорели? — не, так-то это чужие ему люди, но какие-то эмоции от парня, чьё тело он занял, остались. Да и не какие-то, а самые настоящие. Слёзы из глаз брызнули, башка заболела снова и челюсти сжались.
— Сгорели, ладно. Убиты они, топорами зарублены. То батюшка наш определил. Он же в городе при дворе князя был священником, пока там не впал в немилость. Говорит, что точно сначала зарубили их, а после уж подожгли постоялый двор. Маслом лампадным и льняным облили их и подожгли.
— Кто? За что? — прохрипел Коська.
— Кто? Народ гутарит, что видели поутру в таверне Федьку-Зверя с ватажниками. И что он с Иваном говорил грозно, руками размахивал. На него староста думает. Не чисто тут. Федьку и раньше в таверне видели люди, он же из наших из деревенских. Это потом дружинником был у князя, а после в тати подался, да ватажку сбил себе. А только своих николе не трогал. А тут такое? А так видаков, кто убил, да поджог, нет. Купцы уже отъехали с самого рассвету. Ты-то где был? — вновь себя за бороду стал дёргать кузнец.
— На рыбалке.
— Понятно. Что сестрёнку спас, то молодец. Башка заживёт. Не знаю я, Коська, что дальше-то робить. Постоялый двор сгорел, а таверна без хозяина… а там ещё Демьян, кухарь, тоже сгорел. Мне своих делов хватает. Не нужна мне таверна. Да и не умею я. Продавать придётся. Так кому? В селе точно никто не купит. Опять же постоялый двор чуть не наново строить. Это же какие деньжищи! Нет у меня. И говорю же, не моё это.
Константин Иванович попытался от эмоций пацана отделиться и порассуждать, как взрослый человек. Какой-то разбойник зарубил топором его отца, мать и сестренку десятилетнюю, а ну, ещё и повара — кухаря. Они теперь с маленькой сестрёнкой сироты. Наверное, брат отца их пригреет. Сгинуть не дадут. Таверну дядька за гроши продаст, раз желающих нет, да и постоялый двор сгорел.
А ему, что делать? В кузнецы идти? Нет, ни малейшего желания у Константина Ивановича становиться кузнецом не было. Он глянул на дядьку. Всё лицо в крапинку чёрную и борода подпалена, а одно из век как-то неправильно смотрится, туда, насколько помнил парень, дядьке кусок шлака прилетел. Глаз уцелел чудом, а вот веко срослось неправильно. Кажется, что косит сильно кузнец. Нет. Не хотел Константин Иванович всю жизнь в кузнеце провести. Подрасти и податься ко второму дядьке в город. Поступить в княжью дружину? Ну, а чего, в той жизни военным был, почему бы и в этой не стать. Конь? Ни разу на этих животных Сидоркин не ездил. А какой дружинник без коня⁈ Обучится. Не боги горшки обжигают. Насколько позволяла определить память Касьяна, огнестрельного оружия нет, или парень о нём ничего не знает. И получается, что сейчас четырнадцатый век, ну может самое начало пятнадцатого. А может и тринадцатый. Монгольское нашествие было уже, об этом парень слышал, но этих мест оно то ли не коснулось, то ли как-то вскользь пронеслось. Сейчас они Орде точно не подчиняются, никаких баскаков нет в селе и городе. Сами себе хозяева.
— И что этого Федьку-Зверя поймали? — дядька что-то бубнил про гряды с морковью и луком, но Сидоркин не слушал задумавшись, и тут про татей вспомнил.
— Поймали? Кто же его поймает. Они с ватагой в лесу за рекой в землянках живут. Никто не знает где. Да и кому ловить. Староста за тиуном княжьим послал в город. Тот приедет с ратниками, может и будет ловить, но сомневаюсь. Это много дружинников надо, чтобы в лесу незнакомом ватажку словить. Говорят люди, их там две дюжины человек. Это ого-го сколько воев надоть.
— И что даже никто не сможет отомстить за отца с матерью? — человеку, жившему в государстве, уж каком ни на есть, это было непонятно. Если власть не борется с татями, то что это за власть⁈ За что ей налоги платить?
— А кому? — развёл ручищами здоровяк.
— Хрена се!
Событие восьмое
— Пойду я, парень, — кузнец грузно приподнялся с края лавки, на которой сидел в ногах у Коськи, — похоронами заниматься надо, могилку… могилы копать. Поминки готовить. Ты, ежели выздоровел, то…
Договорить дядька не успел, дверь вновь заскрипела и показалось сухонькая, маленькая фигурка ведьмы бабки Ульяны.
Она кивнула кузнецу уже стоящему недалеко от порога и перекрестившись на образа, под которыми и горела та самая маленькая лампадка, которую вчера… или уже позавчера увидел Константин Иванович, очнувшись прошла дальше к изголовью кровати Коськи.
— Как там племяш? — она обогнула грузную фигуру кузнеца и быстро оказалось рядом с головой парня. Положила на неё холодную сухую ладонь и недовольно отдёрнула, — Плохо. Жар начинается.
— Так я вроде бы… — начал Коська, попытавшись подняться на локтях,
