одно попадание, любой другой противник давно бы сгинул – так почему дредноут неуязвим? Они прорвались за пределы человеческих возможностей – так почему на них никто не смотрит? Почему они должны проиграть? Если сегодняшний прорыв не достоин победы – то что вообще достойно? Смерть, забвение. Почему их мастерство и смелость ничего не значат? Что ещё они должны сделать, чтобы тучи развеялись?
Зажёгся очередной индикатор. Звонил Фред.
– Капитан, необходимо снизить скорость! Ходовой вал раскалился!
– Так поливайте насосами!
– Мы поливаем! Всё равно! Слишком большая нагрузка! Он долго не продержится!
– Не снижать ход!
– Капитан, если машины сломаются – нас утянет на дно!
– Не снижать ход, – повторила Агния и заблокировала связь с машинным.
Второй снаряд врага попал. На передней трубе образовалась уродливая рана, и из неё тут же повалил дым. Их время истекало. Скоро «Молнии» прострелят сердце, а если и не прострелят… Сигилу чудилось, будто он слышит, как их стальная лошадка хрипит.
– Терпи, родная, – успокаивала «Молнию» Агния. – Придём домой – в сухой док тебя поставлю.
К свисту ветра и гвалту бурунов добавилось низкое мычание. Поэт расправил лёгкие. Да, он решился кричать на грозу. Стыдиться незачем. Разряды отсчитывают им последние минуты.
– Посмотри на нас! Мы здесь, внизу! Мы отказываемся умирать, пока ты на нас не посмотришь! Давай, выкатывай свой глаз на полнеба!
Небеса ответили барабанной дробью. Мычание стало громче. Разделительная волна развалилась, и дредноут возобновил стрельбу. Не докричался. Сигил набрал в лёгкие ещё влаги. Раз уж конец…
– Агния! Я безмерно…
– Это не волны! Это не ветер! Что это?!
Пираты у терминалов завертели головами. Сигил осёкся. Мычание продолжало набирать силу. Первоначальное чувство, что оно исходит из глубины, оказалось ошибочным. Мычание ниоткуда не исходило, оно словно было повсюду, и оно крепло.
Сермёр с надеждой посмотрел на капитана, но та качнула головой.
– Первый раз слышу! Я не знаю, что это!
Мычание уже стало громче людских голосов. Теперь оно концентрировалось слева. Или приближалось оттуда.
И тут сверхъестественный ужас растворил все прочие ощущения мальчика. Он знал, что мычит. Он уже слышал эту штуку однажды, только не наяву, а во сне, в том жутком смертном сне, пророческом сне, где погибал Предрассветный.
– Волна-убийца!
На краю севера, там, где в ясную погоду океан соединяется с небом, сейчас цепь молний высветила странную картину. Море изогнулось. Следующий каскад вспышек подтвердил, что океан выгибается кверху. Третий заставил себя долго ждать. Но вот духи вновь заколотили в бубны, и бугор проявился, на сей раз значительно ближе.
Насколько большой должна быть волна, чтобы её было слышно за горизонтом? Капитан со старпомом онемели, прежде чем горизонт искривился. Они всё заранее поняли, и даже у Агнии отвисла челюсть.
Потом её увидел и Сигил.
То, что неслось на военные корабли с севера, в длину не имело краёв, а в высоту превосходило три дредноута, поставленные друг на друга. Бугром оно казалось издалека, теперь это уже стала стена, настоящее вертикальное море, столь огромное, что подминало весь безбрежный горизонтальный океан под себя.
Первым очнулся старпом.
– Нужно повернуться к ней носом!
– Не успеем! Экипажу приготовиться к крену на правый борт!
Флотские прекратили огонь. Все люди, позабыв о фракциях, с ужасом взирали, как Синяя Бездна разевает рот.
М-М-М-М-М-М-М-М-М-М-М.
Сигилом овладело странное спокойствие. Проведя ладонью по затылку, он обнаружил, что волосы его шевелятся на ветру. Словно мальчик уже под водой.
Тогда он шагнул навстречу убийце.
Волна надвигалась, поверхность её вдруг изрезалась пеной, и на ней проступили бессчётные мириады гребней. Проступили – и спрятались. Стихия щёлкнула зубами. Но Сигил не боялся. То, что смертный сон сбылся, наполняло его мистической уверенностью под мышками. Ещё шаг. Сражаться со стихией было бессмысленно, взывать к ней тоже. Но он всё ещё мог шагать. Шагать, и тогда выходило, что он хоть в чём-то равен стихии. Он не ждёт её, как жертвенный олень. Они – великая Синяя Бездна и крохотный человечишка – сходятся.
Агния закрепила руль. Сигил дошёл до окна. Волна нависла. Теперь крейсер был у подножия. «Молния» почувствовала, что её наклоняют, и зашипела испуганно. Сигил почувствовал, что его наклоняет, и протянул руку. То ли хотел защититься от стихии. То ли здоровался со Смертью.
Затем крейсер накрыло.
Поэт ждал удара, но их просто втянуло внутрь моря. Миг – и он лежит на полу, вдавленный течением. Миг – и волна поворачивает ему голову, прижимает виском. Сигил видит Агнию, видит нечётко и больно, соль режет глаза, но молнии освещают толщу воды, и он видит, как любимую соскабливает со штурвала, а она висит, вцепившись до побеления костей. Стихия треплет Агнию, как флаг на ветру. Сил девушке не хватает, и вот одна рука срывается. Сигил хочет помочь, но не может пошевелиться.
Тут море наваливается ещё сильнее. По всей конструкции прокатывается скрежет. Переборки дрожат под диким давлением, шпангоуты гнутся. «Молния» стонет, ей больно. Мальчику тоже больно. Он не может дышать. Потоки опутывают, заливают глаза, хотят разжать зубы и заполнить лёгкие – до края, до последнего дыхательного мешочка. Челюсти сводит судорога. И когда Сигил уже готов сдаться, открыть рот и позволить стихии ворваться, растерзать внутренности, смерть вдруг отступает.
Жадный вдох. Двух ударов сердца хватает Сигилу, чтобы осознать: волна прошла, но «Молния» продолжает крениться. Сигила оттащило влево, он лежит у стенки, и в центре взгляда его обретает чёткость кренометр. Круглый циферблат. Они смотрят друг на друга – а больше никуда смотреть и не надо. На циферблате всё написано. Стрелка несётся влево. Она уже прошла шестьдесят градусов и вот-вот пройдёт семьдесят.
Затылком Торчсон ощущает, как поднимается море. Семьдесят градусов пройдены, стрелка летит к восьмидесяти. Вот и всё. Это конец. Им не выйти из крена, ни один корабль не выходит из крена больше семидесяти градусов.
Время потеряло всякий смысл. За кренометром в окне расцветает молния. Именно расцветает. Её побеги расползаются во все стороны медленно-медленно. Бу-бух, бу-бух – колотится сердце.
Стрелка замирает на полпути до восьмидесяти.
Сигил чувствует на лице гнилое дыхание Синей Бездны. Ей подвесили кушать, и Бездна ждёт, распахнув пасть, когда жертва сорвётся с крючка.
Бу-бух. Бу-бух.
Стрелка проходит ещё два деления.
Вправо.
Затем ещё один мучительный стон прокатывается от винтов до форштевня. Их стальная лошадка напрягает последние силы. По паровым лёгким «Молнии» несётся обжигающий дым, её рёбра крутит боль, щупальца Бездны тянут её вниз, но она всё ещё сопротивляется и стонет.
Семьдесят градусов.
Медленно, по дюйму «Молния» поднимает себя, отвоёвывает жизнь. Так раб
