открыть лавку и выкупить земли у графа. Дедобещал за детьми приглядеть.
«Ничего», — сказала она себе. — «Перетерплю. А утром к лекарю за зельем».
Она умела терпеть.
* * *
Утром она не смогла встать.
Ноги не слушались, руки дрожали, и когда она попыталась приподняться на локтях, мир перед глазами поплыл, закружился, и её вырвало прямо на пол.
Налла, спавшая в соседней комнате, прибежала на звук. Её светлые волосы, спутанные после сна, торчали в разные стороны, а глаза были широко раскрыты от страха.
— Ама! — она подбежала к кровати, попыталась убрать пряди с лица Асы. — Ама, то с тосой?
Аса хотела ответить, сказать, что всё в порядке, что это просто простуда, но губы не слушались. Только чёрная, липкая темнота поднялась откуда-то из глубины и накрыла её с головой.
* * *
Старая Эда, вошедшая в комнату с миской горячей воды и чистыми тряпками, остановилась на пороге и нахмурилась.
Аса лежала на кровати, раскинув руки, и её лицо было белым, как та льняная простыня, которой она укрывалась. Глаза запали, губы потрескались, и она дышала тяжело, прерывисто, будто каждое движение лёгких давалось с трудом.
— Дед, — Эда повернулась к мужу, который маячил за её спиной. — Беги к лекарю. Срочно. Скажи, что у Асы жар и она без сознания. И захвати зелье от простуды, у травницы в деревне есть. Самое сильное.
Дед кивнул и, кряхтя, зашаркал к выходу.
Эда подошла к кровати, нащупала руку Асы, прижалась пальцами к запястью. Пульс был частым, слабым.
— Налла, — позвала она, не оборачиваясь. — Одевайся. Вы все пока переезжаете к нам. Ненадолго.
— Нет, я не ую.
— Не спорь, девочка. — Эда повернулась, и её лицо, обычно такое доброе, сейчас было серьезным. — Тётя заболела. Может, простуда, а может, и что похуже. Вам нельзя здесь оставаться. Особенно близнецам. Они и так слабые. Если заболеют, мы не вытащим.
Налла прикусила губу, сдерживая слёзы. Посмотрела на тётю, на её бледное, безжизненное лицо, на руки, которые мелко дрожали поверх одеяла. Кивнула и, молча, начала начала одеваться.
* * *
Лекарь пришёл к вечеру.
Старый, сутулый мужчина с мясистым носом и вечно слезящимися глазами, он долго щупал пульс Асы, заглядывал под веки, слушал дыхание. Потом покачал головой и выпрямился, массируя поясницу.
— Жар сильный, — сказал он, собирая свои инструменты в потрёпанный саквояж. — Похоже на воспаление лёгких. Или на что-то ещё. Я дам зелье, будете поить каждый час. Если завтра не полегчает… — он развёл руками, не договорив.
Эда молча взяла пузырёк с мутной жидкостью и кивнула. Проводила лекаря до двери, сунула ему в руку несколько монет и вернулась к кровати.
Аса металась в бреду. Её лицо раскраснелось, на лбу выступили капельки пота, и губы беззвучно шевелились. Иногда её пальцы дёргались, складываясь в жесты, которые Эда не понимала.
— Держись, милая, — прошептала старуха, вытирая лоб Асы влажной тряпкой. — Держись.
* * *
Ночь выдалась тяжёлой.
Аса металась, рот открывался в беззвучном крике. Эда, сидевшая у кровати в старом, продавленном кресле, подскакивала каждый раз, когда дыхание больной становилось слишком хриплым. Жар не спадал, и зелье, которое старуха вливала в пересохшие губы, вытекало обратно, окрашивая подушку мутными, бледно-зелёными пятнами.
Она уже давно поняла, что это не простуда. Нечто иное.
— Не умирай, — шептала Эда, сжимая горячую, сухую руку Асы. — Ты не имеешь права умирать. У тебя дети. Четверо детей, Аса. Ты слышишь? Им нужна мать.
Аса не слышала. Или слышала, но не могла ответить.
Внутри неё, где-то глубоко, в самом основании позвоночника, разгорался огонь.
Он не был похож на жар, который поднимался к голове, мутил сознание, заставлял видеть то, чего не было. Это был другой огонь. Холодный. Древний. Он просыпался, и Аса, даже в бреду, чувствовала его.
Волчица.
Та, что спала в ней так долго. Замерла, затаилась, придавленная заклятием Фернуха. И теперь, когда последние звенья рабской магии разлетелись в прах, она поднималась.
И это было больно.
Аса чувствовала, как кости перестраиваются, как мышцы рвутся и срастаются заново, как кожа горит, покрываясь невидимой шерстью, которая проступала и исчезала, не в силах закрепиться. Тело не понимало, что с ним происходит. Организм, привыкший к подавлению, к контролю, к тому, что его истинную природу нужно скрывать, бунтовал.
Сначала жар — огонь, пожирающий изнутри.
Потом холод — ледяной, пробирающий до костей, заставляющий зубы стучать.
Потом снова жар.
Аса металась, и ей казалось, что она умирает. Что родовая боль была пустяком, по сравнению с тем, что происходило сейчас. Что тело, которое пережило пытки, рабство, роды, предательства, наконец, сдаётся. Что волчица, проснувшись, сожрёт её изнутри, оставив только пустую оболочку.
«Нет», — прошептал кто-то внутри.
Голос был тихим, чужим, но в то же время таким родным, будто она слышала его всегда, просто не прислушивалась.
«Я не причиню тебе вреда. Мы нужны друг другу. Мы нужны щенкам. Еще немного. Потерпи еще немного».
Аса всхлипнула, сжала простыню в кулаки, и сквозь пелену бреда, сквозь боль и страх, пробилась одна-единственная мысль:
«Налла. Эд. Роуди. Нефа».
Она не может умереть. Не сейчас. Не когда они так малы. Не когда они нуждаются в ней.
* * *
Утром жар спал.
Эда, дремавшая в кресле, открыла глаза, когда почувствовала, что рука Асы, которую она сжимала всю ночь, стала холоднее. Она встрепенулась, приложила ладонь к её лбу. Кожа была влажной, но уже не горела.
— Аса? — позвала она тихо. — Ты слышишь меня?
Веки Асы дрогнули. Она медленно открыла глаза.
Взгляд был мутным, отсутствующим, но в нём уже не было того животного, предсмертного ужаса, который пугал Эду всю ночь. Просто усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.
«Пить», — одними губами прошептала Аса.
Эда поднесла к её губам кружку с водой, поддерживая голову. Аса пила жадно, захлёбываясь, и старуха, шепча успокаивающие слова, гладила её по плечу.
— Всё, — сказала она, когда Аса напилась. — Всё, милая. Теперь всё будет хорошо.
Аса закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри неё, на самом дне, где только что бушевал огонь, теперь было тихо. Волчица затихла, свернулась клубком и положила морду на лапы.
«Ну вот и все. Я здесь», — прошептал голос внутри.
Аса выдохнула и провалилась в глубокий, целительный сон.
* * *
Через три дня она встала с постели.
Ноги дрожали, руки не слушались, и перед глазами всё плыло, но она стояла. Сама. Эда, зашедшая в комнату с миской горячего бульона, замерла на пороге, увидев её.
— Ты чего, сумасшедшая⁈ — воскликнула старуха, бросаясь к ней. —
