низшего ранга распевали утренний канон, и их голоса сливались в единую ноту, которая заставляла каменные плиты под ногами едва заметно вибрировать. Я чувствовал эту вибрацию сквозь подошвы ботинок и сквозь трость, которую держал в руке: частота та же, что и в храмах поменьше, но многократно усиленная акустикой собора.
— Крипта должна быть под алтарной частью, — прошептал я, наклоняясь к Серафине. — Спуск обычно находится за хорами, в крыле для посвященных. Туда не пускают паломников, но я знаю план собора — изучал его, когда работал над делом о контрабанде эфирных артефактов два года назад.
— Ты изучал план собора просто на случай? — она покосилась на меня с тем выражением, которое балансировало между восхищением и желанием покрутить пальцем у виска. — Или ты планировал это проникновение задолго до нашего знакомства?
— Я планирую все, — ответил я. — Даже то, что никогда не случится. Это называется «готовность к непредвиденному». Джиан Вэй называл это «паранойей», но всегда добавлял, что лучше быть параноиком и выжить, чем оптимистом и умереть.
— Твой Джиан Вэй был очень мрачным человеком.
— Он был реалистом. Как и я.
Мы отделились от толпы паломников, которая двигалась к главному алтарю, и скользнули в боковой неф. Здесь было тише, темнее, и пахло не ладаном, а старой каменной пылью, оседающей на книгах и свитках. Крыло для посвященных начиналось за массивной дубовой дверью с инкрустацией из «поющего металла» — тартарианская работа, которой было не меньше двухсот лет. Дверь была заперта на эхо-замок, но моя Сфера Тишины, развернутая на минимальный радиус, нейтрализовала его без следа: замок щелкнул, дверь подалась, и мы проскользнули внутрь.
Лестница в крипту была узкой, винтовой, с вытертыми за столетия ступенями. Стены здесь были сырыми, покрытыми пятнами плесени, и с каждым шагом вниз гул собора становился тише, словно его поглощала сама земля. Я зажег эхо-фонарь, и его бледный свет заплясал по каменным сводам, выхватывая из темноты детали: ниши с погребальными урнами Гармонизаторов, старые фрески, изображавшие Великий Диссонанс, массивные колонны, поддерживающие свод.
Крипта оказалась просторной — метров двадцать в длину и десять в ширину, с алтарем в центре и рядами каменных скамей. Вдоль стен стояли саркофаги Верховных Гармонизаторов прошлых эпох, и каждый был украшен резным изображением камертона, увитого лавровым венком. Но меня интересовало не убранство. В дальнем конце крипты, за алтарем, виднелась арка, ведущая в еще более глубокий подвал. Тот самый, который, не был обозначен ни на одной официальной схеме. Я подошел ближе и увидел то, что и ожидал: спуск, вырубленный прямо в скальной породе, с грубыми ступенями и следами недавних перестроек. Оттуда тянуло холодом и сыростью — запахом Разлома.
— Здесь, — я указал тростью на проем. — Это вход.
— Слишком просто, — произнесла Серафина, и ее голос прозвучал напряженно.
Я обернулся и понял, что она права. Слишком просто. Мы прошли через собор без помех, вскрыли замок без сигнала тревоги, спустились в крипту без единой встречи. Это было не везение — это было приглашение. И в тот момент, когда я это осознал, своды крипты озарились голубоватым светом, и из-за колонн, из темных ниш, из-за саркофагов выступили фигуры в серых плащах. Шестеро Чистильщиков. И впереди — тот, кого я надеялся никогда не встретить лицом к лицу.
Инквизитор Вален.
Он был высок, худощав, с лицом аскета, изрезанным глубокими морщинами, и глаза его горели тем особым, неестественным голубоватым светом, который бывает только у людей, чьи резонаторы вживлены не только в гортань, но и в зрительные нервы. Его голос, когда он заговорил, звучал как низкая, вибрирующая нота, от которой у меня завибрировало в груди, а эхо-фонарь мигнул и на секунду погас.
— Калеб Вэллс, — произнес Вален, и слова его были не речью, а песнопением, каждое — точно выверенный звуковой удар. — И Серафина из «Шепота Искр». Мы ждали вас. Вы предсказуемы, как диссонансная волна: рано или поздно она приходит к источнику гармонии. И здесь она будет очищена.
— Шестеро против двоих, — заметил я, разворачивая Сферу Тишины. — Это кажется вам гармонией?
— Это кажется мне справедливостью, — ответил Вален. — Впрочем, если вы сдадитесь сейчас, обещаю, что смерть будет милосердной.
Я переглянулся с Серафиной и увидел в ее глазах то же, что чувствовал сам, сдаваться никто не собирается. Мы не для того выжили, в подвалах, в драках и погонях, чтобы сдаться фанатику с красивым голосом. Я чуть заметно качнул тростью, и Серафина поняла без слов. Она метнула один из своих резонансных дисков — не в Чистильщиков, которые уже начали петь, выстраивая боевую формацию, а в потолочный светильник, и крипта погрузилась во тьму.
— Вспышка! — крикнул я.
Серафина уже действовала. Яркий, ослепительный свет разорвал темноту, и двое Чистильщиков, не ожидавших такого, вскрикнули и отшатнулись, прикрывая лица. Я использовал эти секунды, чтобы сократить дистанцию до ближайшего противника. Трость описала дугу и встретилась с его коленом — хруст, крик, и первый Чистильщик рухнул на каменный пол. Второму я зарядил набалдашником в солнечное сплетение, и он, согнувшись, попробовал на вкус пыль крипты, смешанную с ладаном и собственной кровью.
Но оставшиеся четверо быстро пришли в себя. Они запели сразу квартетом, и их голоса слились в единую боевую частоту. Я почувствовал, как моя Сфера Тишины начала прогибаться под этим напором. Четверо Гармонизаторов, работающих в унисон, — это серьезный вызов. Они пели «Слово Оков», и, хотя моя сфера глушила основной удар, давление нарастало. Я стиснул зубы и расширил сферу, вкладывая в нее резерв, который берег для экстренных случаев. Сфера раздулась до пяти метров, и пение Чистильщиков захлебнулось на секунду, превратившись в бессвязный шум. Но за эту секунду я понял, что долго не продержусь. Эфирное истощение уже начинало отдаваться знакомой пульсирующей болью за левым глазом, а бой только начинался.
Серафина метнула второй диск. Он угодил в колонну рядом с сержантом и взорвался фонтаном каменной крошки, заставив того отшатнуться и потерять ритм. Квартет распался, и я смог перевести дух и перехватить инициативу.
И в этот момент в бой вступил Вален.
Он не тратил время на «Слова» и «Песни», как рядовые Чистильщики. Он просто поднял руку, и с его пальцев сорвалась та самая нота — семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс. Я узнал ее мгновенно. Именно ее я слышал в видении в особняке брата Петроса,
