они предпочли бы не обсуждать. Потом он снова ухмыльнулся — но на этот раз ухмылка была менее уверенной, словно он прикидывал, сколько проблем принесут ему эти двое незнакомцев.
— Август, значит, — протянул он, откладывая глушитель. — Хороший был человек. Сумасшедший, как все одержимые, но хороший. Я слышал, его убили. Сердечный приступ, да? Очень удобный сердечный приступ. Прямо эпидемия какая-то.
— Именно поэтому мы здесь, — я слегка наклонился вперед и понизил голос. — Мы хотим закончить то, что он начал. И нам нужен человек, который знает путь.
Скит снял очки, протер их рукавом, снова водрузил на нос и уставился на меня с выражением, которое балансировало между любопытством и откровенным недоверием.
— Парень, — сказал он, — я прожил в Разломе тридцать лет, и за это время ко мне приходило, наверное, человек двадцать. Искатели приключений, одержимые ученые, сумасшедшие сектанты, пара шпионов Синода — кстати, их я сдал Искажениям, за что ни капли не извиняюсь, и все они хотели одного – попасть в Эфир-Град. Знаешь, сколько из них вернулось? Ноль. Ноль, парень. И я не то чтобы горю желанием пополнить эту статистику собственным именем.
— Однако вы ходили туда, — заметила Серафина. — Холланд писал, что вы были в окрестностях Эфир-Града и вернулись живым.
Скит перевел взгляд на нее, и его глаза на мгновение задержались на ее лице чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, он явно заметил характерный искристый отлив в ее зрачках, выдававший Искаженную, и теперь по-новому оценивал ситуацию, просчитывая, сколько проблем могут создать два диссонансных клиента.
— Один раз, — признал он неохотно. — Двадцать лет назад. И я не то чтобы горжусь этой экспедицией, потому что из всей группы назад вернулся только я, и то не совсем целым. Хотите знать, почему? — он подался вперед и понизил голос до шепота. — Потому что там обитает Певец. Вы знаете, кто такой Певец? Нет? А я знаю. Я его слышал. И поверьте мне, нет таких денег, за которые я согласился бы услышать его снова.
— Певец — это страж Сердца Эфир-Града, — произнес я. — Архитектор-Отступник, чье тело состоит из металла и плоти, а голос убивает на расстоянии. Мы читали дневник Холланда. Мы знаем о частоте семьдесят два герца и о том, что ее можно нейтрализовать диссонансным полем. И, — я сделал паузу, позволяя Скиту осознать услышанное, — мы, возможно, единственные люди в этом городе, которые могут это сделать.
Я развернул Сферу Тишины, узко, прицельно, только вокруг прилавка, чтобы продемонстрировать Скиту свои возможности. Звуки базара исчезли, сменившись абсолютной, звенящей пустотой, и старик вздрогнул, потому что такой тишины он не слышал за все тридцать лет своего пребывания в Разломе. Даже здесь, вдали от храмовых ретрансляторов, всегда что-то звучало, гул подземных вод, вибрации «поющего мха», отдаленное эхо чьих-то шагов. Абсолютная тишина была противоестественна, и Скит, как человек, привыкший доверять своей акустической интуиции, мгновенно это оценил.
— Искаженный, — прошептал он, глядя на меня с новым выражением. — Диссонансник высшего порядка, с контролируемым полем подавления. Я думал, таких больше не осталось. Последнего, кого я встречал, Инквизиция сожгла на костре лет пятнадцать назад, и он не умел и половины того, что ты сейчас показал.
— Мой наставник умел, — ответил я, сворачивая Сферу. — И меня научил.
Скит помолчал, переваривая информацию. Потом его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке, и я понял, что сейчас начнется торг — тот самый торг, ради которого старый пройдоха и затеял весь этот разговор, притворяясь, что его нужно уговаривать.
— Допустим, — произнес он, откидываясь на стуле и складывая руки на животе с видом человека, который перехватил инициативу и теперь будет диктовать условия, — допустим, я соглашусь провести вас к Эфир-Граду. Что я с этого получу, кроме риска быть сожранным Певцом?
— Золото, — коротко ответил я.
— Золото — это скучно, — отмахнулся Скит. — Золото я и сам могу заработать, продавая барахло туристам вроде вас. Мне нужно что-то более... существенное. Например, — он ткнул пальцем в Серафину, — твоя спутница — Искаженная, верно? И ты — Искаженный. У вашего брата есть одна полезная особенность, вы можете глушить эфирные поля. А у меня есть одна назойливая проблема — Певец, который уже много лет пытается меня найти и спеть мне колыбельную, от которой не просыпаются. Мне не нужно золото, парень. Мне нужна защита, которую могут обеспечить только Искаженные, способные создавать мертвые зоны. И еще, — он поднял палец, — если мы действительно доберемся до Эфир-Града, я хочу получить один артефакт из Сердца города. Любой, на мой выбор. Идет?
— Вы просите слишком много за услугу, которую еще не оказали, — заметила Серафина ледяным тоном, но я видел, что в ее глазах пляшут искры — верный признак того, что она заинтересована, но не хочет показывать этого.
— Я прошу ровно столько, сколько стоит моя шкура, — возразил Скит. — А она у меня, поверьте, очень ценная. Я единственный человек в Разломе, кто знает путь к Эфир-Граду не по картам, а по памяти. Без меня вы будете блуждать в этих туннелях, пока не станете ужином для «шептунов» или не наткнетесь на что-нибудь похуже, о чем вы даже не слышали. А если вы мне не верите — вон дверь, — он махнул рукой в сторону выхода. — Точнее, вон проход. Двери здесь непозволительная роскошь для честного торговца.
Я переглянулся с Серафиной, и мы обменялись тем коротким, почти телепатическим взглядом, который вырабатывается у напарников после нескольких совместных боев. Она едва заметно кивнула.
— Хорошо, — сказал я. — Мы обеспечим вам защиту от Певца на всем протяжении пути. Но артефакт — только после того, как мы найдем Сердце и разберемся с тем, что Холланд называл «батареей Кворума». И, если вы нас предадите, — я посмотрел на него поверх очков тем взглядом, который у меня выработался за годы допросов и который, как я надеялся, был достаточно выразительным, — вы узнаете, что диссонансное поле можно использовать не только для глушения, но и для активного подавления жизненных функций. Это не угроза, это информация к размышлению.
Скит посмотрел на меня, потом на Серафину, потом снова на меня — и рассмеялся. Смех у него был похож на карканье старого ворона, который нашел блестящую монетку и теперь прикидывает,
