под рёбрами, сжимается холодный, липкий комок. Страх. Непонятный, беспричинный, животный страх, от которого захотелось заскулить. Что-то внутри заворочалось, забеспокоилось, но Аса заставила себя дышать ровно, как учил отец.
«Глупости», — подумала она. — «Всё хорошо. Папа нас в обиду не даст».
Мать оперлась на руку кучера и ступила на первую подножку. Тяжёлый шёлк платья зацепился за ступеньку, и она, на секунду замешкавшись, поправила юбку, усмехнувшись собственной неловкости.
А потом кучер резко, одним движением, выхватил кинжал.
Лезвие, узкое, длинное, блеснуло в свете фонаря. Мать вскинула руку, будто хотела защититься, заслониться, но он был быстрее. Удар — короткий, точный, профессиональный — перерезал её горло от уха до уха.
Аса не закричала. Застыла, глядя, как мать замерла на мгновение, прижав ладонь к шее, как кровь, тёмная, почти чёрная, хлынула сквозь пальцы, заливая светлый воротник платья.
Имана упала в снег.
Красное и белое. Кровь на снегу. Аса запомнила это на всю жизнь. Кровь, которая была такой яркой, такой жуткой, и снег, белый, чистый, падающий крупными, пушистыми хлопьями, которые тут же таяли, соприкасаясь с тёплым, умирающим телом.
Отец выхватил саблю.
Он не кричал. Только зубы его скрипнули, и он бросился на кучера, рубя наотмашь, с той яростной, отчаянной силой, которая бывает у зверей, когда у них отнимают детёнышей. Сабля ударила мекеша в плечо, и тот, охнув, отшатнулся, но не упал.
— Аса, Тайми! — заорал отец, не оборачиваясь. — Бегите!
Аса дёрнула дверцу с другой стороны. Ручка выскользнула из мокрых, дрожащих пальцев, но она справилась, нажала и толкнула. Дверь распахнулась, и холодный, обжигающий воздух ударил в лицо.
Таймила, разбуженная криком, заорала. Пронзительно, тонко, захлёбываясь слезами, вцепилась в материн плащ, который остался на сиденье.
— Тайми! Ко мне!
Аса схватила сестру за руку, рывком выдернула из кареты, и они побежали.
Снег был глубоким, рыхлым. Ноги проваливались, путались в длинных подолах, мешали двигаться. Аса споткнулась, упала, больно ударившись коленом о замёрзшую кочку, но не отпустила руку сестры. Таймила, всё ещё орущая, цеплялась за неё, мешая подняться.
— Молчи! — прошипела Аса, вставая. — Молчи, слышишь⁈ Бежим!
Они побежали снова. В лес, в чёрную, зияющую пасть леса, туда, где деревья росли так часто, что луна почти не пробивалась сквозь их кроны. Аса бежала, не разбирая дороги. Только вперёд, только от этого крика, от этого запаха крови, который преследовал её, как живой, липкий, тошнотворный.
За спиной раздался влажный, хрустящий звук. Аса еще не знала, что так хрустят кости, когда сабля входит глубоко, пробивая рёбра, дробя позвоночник. Она бежала быстрее, таща за собой сестру, которая спотыкалась, падала, снова поднималась и снова падала.
Она верила, что отец сейчас убьет этого кучера, а потом догонит их. Но пока надо убежать и спрятаться. Пока он их не найдет.
Таймила перестала кричать. Она просто часто и судорожно дышала.
Аса бежала. Сучья хлестали по лицу, раздирая кожу. Ветки цеплялись за волосы, за платье, разрывая дорогой шёлк. Она не чувствовала ни холода, ни боли. Только одно: бежать. Только одно: не дать схватить. Не дать убить.
Лес кончился внезапно.
Они вылетели на поляну, залитую лунным светом, и Аса, остановившись, оглянулась. Карета осталась далеко позади, и огоньки её фонарей казались крошечными, дрожащими, как умирающие светлячки. Там, у кареты, был слышен звон металла, хриплые, сдавленные ругательства, и чей-то смех — низкий, гортанный, утробный.
А потом стало тихо.
Тишина давила на уши, на голову, на сердце, и в этой тишине Аса вдруг с предельной ясностью поняла, что отца больше нет. Он бы закричал, позвал дочерей. Она не чувствовала его запаха, который знала с рождения. В лесу пахло только кровью и страхом.
— Аса, — Таймила дёрнула её за руку. — Аса, я боюсь.
Аса обернулась. Сестра стояла, вцепившись в её платье, и её лицо, залитое слезами и соплями, было белым, как снег. Она дрожала так сильно, что зубы стучали, и в её глазах, в этих больших, испуганных глазах, плескался такой ужас, что у Асы самой сжалось сердце.
— Не бойся, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кричало. — Я с тобой. Я тебя не брошу. Нам просто нужно добраться до замка.
Она взяла сестру за руку, крепко, до хруста в пальцах, и они побрели дальше. В лес. В темноту. В неизвестность.
А потом в спину ударили сильные, жёсткие руки.
Аса не успела вскрикнуть. Не успела даже упасть, потому что её схватили, приподняли и прижали к чьей-то широкой, тёплой груди так сильно, что затрещали рёбра. Запах ударил в ноздри — пот, железо, и тот самый, приторно-сладкий, который она учуяла у кучера.
Таймила заорала снова, и её пронзительный, отчаянный крик, оборвался так же внезапно, как начался. Аса, извернувшись, увидела, как второй, появившийся из темноты, схватил сестру за волосы, и та, захлебнувшись воплем, затихла, повиснув у него на руках.
Она рванулась. Ударила. Зубами вцепилась в руку, которая держала её, и почувствовала, как под языком расползается медный, солёный вкус крови. Мекеш охнул, но не разжал пальцев. Только рыкнул — глухо, злобно — и встряхнул её, как тряпичную куклу, заставляя замереть.
— Смирно, щенок, — прохрипел он, и в его голосе не было злости. Только усталость человека, который делает свою работу. — Живы будете. Приказано живыми взять.
Аса обмякла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла, что сопротивляться бесполезно. Они сильнее. И их двое.
Таймила всхлипывала где-то рядом, и этот всхлип, тихий, беспомощный, пугал ее.
Мекеш, державший Асу, развернулся и потащил её обратно, к дороге. Шёл широко, размашисто, не обращая внимания на то, что её ноги волочатся по снегу, цепляясь за корни и камни. Второй, с Таймилой на руках, двигался следом, молча, сосредоточенно.
Они вышли на дорогу.
Фонари кареты всё ещё горели, отбрасывая на снег дрожащие, маслянистые пятна света. Лошади, чуя запах крови, беспокойно перебирали ногами, всхрапывали, косили испуганными глазами. Одна из них, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, тихо заржала, будто звала кого-то.
Мекеш, державший Асу, отпустил её. Она упала на колени, больно ударившись о замёрзшую землю, и замерла, не в силах подняться. Тело не слушалось. Ноги дрожали, руки тряслись, и в ушах всё ещё звенел тот самый, страшный, хрустящий звук.
— Лошадь отвяжи, — сказал один из них, тот, который нёс Таймилу. Голос был глухим, без тембра, будто человек говорил через тряпку. — Верхом быстрее будет. Пока погоню не организовали.
Второй кивнул и направился к лошадям.
Аса подняла голову.
И увидела отца.
Он лежал на снегу, лицом
