вниз, раскинув руки. Его сабля валялась в двух шагах, покрытая инеем и тёмными, засохшими пятнами. Снег вокруг него был красным. Ярко-красным, почти чёрным в свете фонарей, и этот цвет был таким жутким, таким неправильным, что у Асы перехватило дыхание.
— Папа, — прошептала она.
Отец не ответил.
Снег падал на его спину, на его растрёпанные, светлые волосы, и таял, превращаясь в маленькие, прозрачные капли. Они стекали по его плащу, смешиваясь с кровью, и Аса смотрела на это, не в силах отвести взгляд.
Второй мекеш, тот, что отвязывал лошадь, возился с упряжью, ругаясь сквозь зубы. Пальцы его, в чёрных, промокших перчатках, никак не могли справиться с узлом.
— Крег тебя дери, — прошипел он. — Сюда иди, помоги. Замёрзло всё.
Первый, державший Таймилу, сплюнул и пошёл к нему, перекинув сестру через плечо, как мешок с мукой. Таймила уже не плакала. Она просто висела, бессильная, и её светлые волосы, растрёпанные, спутанные, свисали вниз, касаясь снега.
Аса осталась одна.
Стояла на коленях посреди дороги, в разорванном, перепачканном кровью платье, и смотрела на тело отца.
Аса закрыла глаза.
Мекеши возились у лошадей. Один из них, тот, который нёс Таймилу, усадил сестру в седло, привязал её к луке широким, кожаным ремнём. Таймила не сопротивлялась. Сидела, ссутулившись, опустив голову, и её плечи вздрагивали, выдавая беззвучные, отчаянные рыдания.
— Эту тоже привязывай, — бросил первый, кивая в сторону Асы. — Шустрая. Убежать может.
Второй подошёл к ней. Схватил за плечо, рывком поставил на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, в этих чёрных, детских глазах, не было страха. Была только ненависть. Холодная, лютая, вымораживающая.
— Смотри, — усмехнулся он. — Волчонок. Злой.
Он связал ей руки за спиной, намотал верёвку на запястья несколько раз, затянул туго, до хруста. Аса не вскрикнула. Только стиснула зубы, чувствуя, как верёвка впивается в кожу, как начинают неметь пальцы.
Её посадили на вторую лошадь, привязали к седлу. Мекеш вскочил позади, обхватил рукой за талию, и Аса почувствовала его дыхание у своего уха — горячее, прерывистое, пахнущее табаком и чем-то кислым.
— Тронулись, — сказал первый, и они поехали.
Аса не оглядывалась. Сидела, сжавшись в комок, и смотрела прямо перед собой, в чёрную стену леса. Снег падал на её лицо, на руки, на разорванное платье, и она не чувствовала холода. Только пустоту. Только бесконечную, выматывающую пустоту, которая заполняла её изнутри.
«Ты не будешь плакать», — сказала она себе.
Фернух научит её этому позже. Что слёзы — это слабость. Что крик — это признак поражения. Что просить пощады — значит отдать себя во власть того, кто сильнее, и никогда не получить её обратно.
Но сейчас, в эту минуту, она ещё не знала этого. Она просто замерла, приказав себе не чувствовать. И это приказание, страшное, противоестественное для шестилетнего ребёнка, далось ей легче, чем она ожидала.
«Папа мёртв. Мама мёртва. Тайми плачет. А я… я должна выжить».
Лошади шли шагом, проваливаясь в глубокий снег. Фонари кареты остались позади, и тьма сомкнулась вокруг них, плотная, почти осязаемая. Где-то вдалеке, на краю леса, завыл волк — протяжно, тоскливо, будто оплакивал кого-то.
Или что-то.
Аса не знала тогда, что этот вой она будет помнить всю жизнь. Что он станет для неё символом той ночи, когда её детство кончилось. Когда мир, ещё утром такой понятный и безопасный, рухнул, рассыпался в прах, оставив после себя только боль, только страх и только эту бесконечную, ледяную пустоту.
Она не плакала.
Слёзы застыли где-то внутри, превратившись в лёд, который будет таять годами, по капле, по крупице.
Снег падал ей на лицо, на ресницы, таял, но она его не замечала. В ушах всё ещё звенел крик отца: «Аса, Тайми! Бегите!».
Она побежала. Но недостаточно быстро. Недостаточно далеко.
Лес кончился. Впереди, на холме, замаячили огни и свет от портала. Лошади шагнули внутрь, и Аса затравлено огляделась. Она не узнала это место. Чужие стены, чужие запахи, чужая, непонятная жизнь, в которую её вталкивали, не спрашивая согласия.
Она не сопротивлялась.
Лошади остановились.
Мекеши спрыгнули на землю, отвязали их, поставили на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела прямо перед собой, на тяжёлые, окованные железом ворота, которые медленно, со скрипом, открывались, впуская их внутрь.
— Идём, — сказал первый, толкая её в спину.
Аса шагнула в темноту.
Ворота закрылись.
Она не оглядывалась.
«Ты не будешь плакать».
«Ты будешь жить».
«Ты отомстишь».
Три обещания, которые она дала себе той ночью, замерзая в чужом, холодном дворе, под вой ветра и тяжёлым взглядом мекешей. Она сдержала их все. Спустя годы, кровью, болью, бессонными ночами и потерями. Она сдержала.
Но это будет потом.
А сейчас, в эту минуту, Аса Дельрини, которой ещё предстояло стать Тенью, просто шла в темноту, сжимая в кулаке ледяную пустоту, и училась не чувствовать.
Эпизод три. Школа Фернуха
Школа Фернуха, неизвестная горная крепость.
Руки затекли. Аса сидела смирно, положив ладони на шершавую поверхность стола, и смотрела на доску. Невидящими глазами. Уже третий час. Третий, крег его дери, час они сидят здесь, слушая лекцию о кредитных письмах и вексельных ставках, в то время как за толстыми каменными стенами — настоящая жизнь. Там, снаружи, солнце заливало плац, где старшие мекеши гоняли новичков, а где-то внизу, в долине, ревел горный поток.
Обычно занятия по финансам, этикету, истории, математике, литературе и поэзии длились не больше часа в день на каждую науку. На магические науки, военное дело и тренировки времени уходило в разы больше. Но поскольку господин Чапет на этой недели проболел, им пришлось заниматься на несколько часов дольше. Фернух терпеть не мог, если его ученики проседали даже в способности музицировать.
Учитель, сухой, аскетичный старик с лицом, напоминающим пергамент, который вот-вот рассыплется, монотонно бубнил о дебетах и кредитах. Его голос был лишен всякой интонации, как заклинание, прочитанное тысячу раз. Веки Асы тяжелели.
Сон подкрадывался мягко, вкрадчиво, как опытный убийца. Он начинался с легкого затуманивания взгляда, когда буквы на доске начинали расплываться, превращаясь в серые пятна. Затем приходило тепло, разливающееся по телу, и непреодолимое желание просто на миг опустить голову на руки.
«Пинь».
Мысленный оклик был резким, как удар хлыста. Аса вздрогнула, села ровнее и незаметно, под столом, вонзила ноготь в ладонь. Острая боль отрезвила, прогнала сладкий туман. Она снова увидела доску, учителя и мерный, усыпляющий ритм его лекции.
Она не могла заснуть. Не имела права.
Если бы
