я оцепенела. Стиснула зубы и процедила:
— Мне просто ветер дул в лицо — глаза слезятся.
— Да неужели? — Грета уперла руки в бока. — Тогда почему у тебя такое несчастное личико?
У меня?!
Я хотела хрипло и надменно рассмеяться.
Но из груди вырвалось нечто подозрительно похожее на всхлип.
Я прикусила губы, но было слишком поздно.
— Так я и знала! — возликовала Грета. — С самого начала знала: тебе одной в городе не уцелеть, ты ведь совсем тут ничего не знаешь, что и как. — Она покачала головой. — Ты совсем дитя малое, ни одной живой души знакомых, кроме нас. Вести себя не умеешь, как одеваться, ведать не ведаешь. Ты погляди на себя — глаза как у зверька! И во что ты превратилась! А на голове у тебя какой кошмар! А платье! — Она замахала руками над моим роскошным фиолетово-золотым платьем. — Кто же носит такое сочетание цветов!
Вот тут она, пожалуй, не ошиблась. Я еще ни разу не видела в Драхенбурге никого в таком наряде.
Раньше я этим гордилась. Но сегодня у меня почему-то побежали по спине мурашки. Может, будь я одета как все, кронпринцесса отнеслась бы ко мне серьезнее?
Грета осматривала меня, цокая языком.
— Ты и впрямь возомнила, будто тебя примут на службу в шоколадный дом? Да в их шикарные заведения такую, как ты, и на порог не пустят!
Я снова стиснула зубы и сердито уставилась на нее, а в горле у меня бился отчаянный крик: «Пустили! Очень даже пустили!»
У меня было все, чего я хотела. Цель всей жизни. Вокруг был сплошной шоколад. Был новый дом и новое логово… и Марина. Только все это было недолго.
Но теперь, когда я смотрела в жалостливое лицо Греты, я вспомнила запах горелых тартинок и поняла: Грета права — как и моя семья. У меня было все, чего я только могла пожелать в своем новом обличье, — и я все это потеряла, и сама виновата. Непростительно вести себя как слабачка!
Я вспомнила, с каким лицом Марина смотрела на меня посреди опустевшего зала, за королевским столом. И от этого последняя искорка огня, который еще теплился внутри, мигнула и погасла. Вот что получается, когда я пытаюсь изобразить самостоятельность.
Наверное, Грета поняла, почему я нахохлилась. Поняла, что я сдалась.
— Бедная детка… — Она с сердобольным видом похлопала меня по руке, подхватила корзину. — Я знаю, в душе ты хорошая девочка. Ну-ка, поднеси мне корзинку до дому. Дело нехитрое, манер и соображения не требует, даже ты справишься, милочка. По крайней мере, ты сильная, это уже неплохо. Сейчас придем домой, попьем чайку, и я тебе покажу, что да как исполнять по дому. Мы для тебя комнатку приготовили — я как знала, что ты рано или поздно воротишься! Ну в самом деле, тебе ведь некуда больше пойти?
Она с улыбкой навесила тяжеленную корзинку мне на руку. Я покорилась.
— Ну же, не горюй же, Авантюрина. Обещаю, тебе у нас будет хорошо. Скоро ты позабудешь эти ужасные две недели будто страшный сон. И станешь нам как родная!
В былые времена у меня бы уже дым повалил из ноздрей. Но сегодня я утратила право обороняться… и Грета не ошибалась.
Мне было больше некуда пойти.
Поэтому я покорно двинулась за ней, потому что была как неживая, как каменная плита, на которой мололи какао-бобы. Потому что ощутила беспощадную правду.
Я больше не заслуживаю звания дракона.
Глава 16
По крайней мере, работать служанкой за стол и кров оказалось легко. Понадобилось лишь закрыть на ключ и сердце и мозги, и вот теперь, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, я выполняла распоряжения Греты.
Что-что, а слушаться за две недели работы у Марины я научилась хорошо. К тому же тяжелый труд теперь давался мне легко.
И я больше ни за что на свете не хотела, чтобы чувства и мысли имели надо мной власть.
Впрочем, заглушить их полностью мне не удалось. По ночам, когда я лежала в мягкой, слишком мягкой кровати, в крошечной розовой спаленке, которую мне отвела Грета, где потолок и стены прямо давили на меня, а груда перин душила до испарины, мне, словно призрак, мерещился незабываемый аромат какао-бобов на жаровне. Я стискивала зубы, зажмуривалась, но не могла забыть этот запах и то чувство умиротворения, которое он приносил.
По ночам мне все еще снилось, как я бегу и бегу по бесконечным и пустым тоннелям родной пещеры. Но теперь я слышала не только голоса родичей. К ним присоединялся и голос Марины, строгий и звучный, — он диктовал новые задания и зажигал искорку надежды… а потом снова и снова стихал.
И на каждом повороте тоннеля меня мучил аромат шоколада. Но попробовать его во сне ни разу не удалось.
По утрам я просыпалась вся в поту, даже если в комнатушке было холодно. Перины валялись на полу — я сбивала их, брыкаясь во сне. Я чувствовала себя пустой оболочкой и страшно тосковала по старому чешуйчатому наряду — до боли.
Марина наверняка его уже давно вышвырнула. Она бы и меня вышвырнула, если бы я тогда задержалась еще на минутку. Но жаль все-таки, что я не забрала свой чешуйчатый наряд. Может, драконом мне больше и не бывать, но я до ледяной дрожи боялась: а вдруг, если под рукой не будет напоминания о чешуе, я забуду и о том, как изрыгала пламя? И тогда…
Нет!
Мысли такого рода заставляли меня по утрам вскакивать с постели и снова закрывать все чувства — плотно, как крышку на кастрюльке, чтобы даже крошечный клочок пара не вырвался наружу. Я терзалась этими переживаниями, и потом весь день наказывала себя всякой тягостной работой: намывала полы, выносила ночные горшки, а это было хуже, чем я могла представить.
Дня через два Фридрих попробовал втихаря сунуть мне денег за работу, но тут его застукала Грета. Монетки отправились прямиком к ней в кошель, и она целых пять минут читала мужу нравоучения насчет того, какой он безалаберный транжира. С тех пор, столкнувшись со мной, Фридрих прятал глаза.
Может, это странно, но я не возражала против бесплатной работы. Куда бы я девала деньги? В человеческом мире деньги тратят в магазинах, а не спят на них, как драконы на золоте… а мне меньше всего хотелось снова выбираться в наружный мир.
И все-таки на третий день Грета заставила меня выйти
