Всё чудится, будто… – Она осеклась и буркнула: – Дело былое.
Змеелов, не мигая, глядел на пробирающееся сквозь заросли Дневное светило. Оно лениво потягивалось, разбрасывая лучи по траве, и каждый множился, отражаясь в каплях росы. Лихобор наполнялся светом, цветы поднимали сонные лица к небосводу, и, казалось, сам колдун ненадолго превратился в кого-то другого. Кого-то, не выжженого изнутри и не ненавидящего окружающий его мир. Он вслепую нашарил ладонь Ирги среди колючих трав и накрыл своей.
– Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла?
Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слёзы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак ни горькие думы.
– Маму…
– Умерла?
Колдовка пожала плечами.
– Нет, наверное.
– Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла.
– Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?!
– Что не так-то? Или лучше детей бросить?
Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но всё же встала на защиту матери:
– Она плакала! Она не хотела.
– Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом…
– Её зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто её и может поносить, то я! А ты не смей даже рта…
Змеелов ухмыльнулся.
– Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела…
У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к её семье? К тому, что от семьи осталось.
– Ты говорил с ней?
– Говорил. И с ней. И с Василём. И почитай со всеми в деревне.
Пальцы у колдовки похолодели. Говорил… И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже?
– Что узнал?
– Что в Гадючьем яре шибко не любят чужаков.
Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит.
– Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих.
– Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту… Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть её.
– Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить.
– Да ты сама за себя не решаешь!
– А ты?
Он прикусил язык. Ирга продолжила:
– Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда всё мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет.
– Ты про Звенигласку говоришь?
– Наверное.
Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, кажется, готовые прорезать кожу то тут то там, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна, и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца.
– Василёк отчего-то почти не помнит её. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить…
– А ты?
Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос её звучал ласково, как песня.
– Она была красивой. Самой красивой на всём белом свете. От неё пахло сеном и влажной землёй. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчёлы носились по двору как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так.
Лёгкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому что захотелось, а потому что иначе стало невозможно.
– Она пела. Много, почти всё время. Пока на кухне или во дворе… Василёк не помнит, но пела она плохо. Но… лучше всех, понимаешь?
Змеелов понимал, потому не ответил.
– А ещё она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила… Я должна ненавидеть её, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то…
Она умолкла и молчала долго-долго. Дневное светило выпуталось из лесных зарослей и вскарабкалось по стволам вверх. Золотые ленты поползли по поляне, высушивая росу. Только в овраг, где смешивался с землёй прах покойника, они не спешили нырять. Видно, не желали тревожить его покой. И лишь тогда Ирга едва слышно закончила:
– Вдруг это она возвращается… Вдруг я больше не буду… – Ненавистное жестокое слово скатилось с губ градом: – Кукушонком.
Змеелов пальцами подцепил её подбородок и заглянул в глаза. В зелёные, как листья, как густая весенняя трава.
– У тебя красивые глаза, лягушонок. Мне нравится, как ты смотришь ими на мир. – Он поджал губы, мгновение раздумывая, договаривать ли. Но, если никто не договорит, глупая колдовка так и будет искать мать в каждой заблудшей душе, так и будет раз за разом обманываться, пока кто-то не обманет её. – Но они врут тебе. Я наполовину слеп, но вижу больше твоего. Мать вас бросила, потому что была плохой матерью. Так случается: плохие родители, братья или… жёны. И лучше уж вырезать их из груди, ведь иначе…
– Иначе – больно? – перебила Ирга. – Ты так поступил с женой? Вырезал её из сердца, чтобы не мучаться?
– Нет. Я не вырезал её из сердца. Я вырезал сердце целиком.
– «Сердце его, скованное железом, не гонит по телу горячую руду» – так врут про тебя.
– Не врут.
Побелевший уродливый шрам с левой стороны груди показался вдруг ядовитой змеёй. Казалось, прикоснись – ужалит. Ирга накрыла его ладонью и в самом деле не ощутила ударов под рёбрами.
– И что же, – спросила она, – помогло? Больше не больно?
Колдун опустил веки, наслаждаясь прикосновением. Как знать, вдруг когда-нибудь сил яровчанской колдовки достанет, чтобы исцелить и эту рану? Он прошептал:
– Безлюдье и здесь обмануло. Больно, лягушонок. Больно каждое поганое мгновение.
Глава 12. Врагиня
Ливень вспучил болото, разлил ручьи и протоки, напоил землю до тошноты, так, что в каждый след она отрыгивала мутную пахучую влагу. Яровчане все были при деле: прокапывали во дворах желобки – отвести воду от огородов, чтобы и без того скудный урожай не погнил, чинили крыши в избах и сараях, где те проиграли схватку с небесными хлябями, ловили лодки, какие оторвало от причалов или
