— Да как ты смеешь, щенок! — зарычал пан Стронга.
— Я тебе не щенок, пан Иахим! — срываясь на фальцет воскликнул князь Стреджислав. — Не щенок, а шляхтич! Пускай у тебя фольварков вдесятеро больше, зато я род свой числю на четырнадцать колен. И никто из моих предков Отечество не продавал за грозинецкое серебро!
Выкрикнул и оглянулся на Зьмитрока. Петух петухом. Когда б еще ногой грести начал, не отличить.
— Мальчишка! Да я тебя! — Пан Иахим грозно пошел вперед, на ходу поддергивая рукава.
Дорогу ему заступил Кажимеж Чарный:
— Охолонь, охолонь, пан каштелян...
— Пусти меня! Я его в дерьмо вобью! В то дерьмо, откуда он вылез!
Князь Яцьмежский ловко перепрыгнул кресло, устремляясь навстречу пану Иахиму. Его за рукав ухватил Тадеуш Плещец. Молодой сенатор дернулся, стремясь освободиться. Далеко не новый жупан не выдержал и затрещал...
Неподвижность в зале сохраняли четыре человека.
Два застывших столбами гусара у дверей.
Подскарбий Зьмитрок Грозинецкий, который продолжал разглядывать сборище через полуприкрытые веки.
Король Юстын, горестно сгорбившийся в своем похожем на трон кресле.
— Наша Элекция! — перекрывал бессвязные выкрики князей громоподобный голос Силивана. — Не дикость и отсталость! А, напротив, великое достижение нашего королевства! Не обречены мы подчиняться человеку! Во власть пришедшему благодаря крови и родству! А можем выбрать достойнейшего! Из достойных! Это ли не благо?
— Позор! Позор! Вон!!! — орал Южес Явороцкий — рябой с малолетства магнат из-под Батятичей. Вот только кого он позорил и гнал прочь, оставалось непонятным. И для самого пана Южеса, скорее всего. Зато выкрикивал свое «Позор!» он самозабвенно. Даже заглушал иногда игумена храма Святого Жегожа Змиеборца.
— На площадь, панове! — басил преподобный Силиван. — Пускай народ узнает, каких змиев искусителей сам же на правление поднял! На площадь! Не трожьте Элекцию, запроданцы!
— Уймись, пан Пакрых! — попытался образумить его Винцесь Шваха, митрополит Выговский и патриарх всего королевства.
— Тебе ли, терновцу, меня затыкать? — немедленно ответил Силиван. — Я в Выгове родился, в Выгове живу, в Выгове и помру, даст Господь! Ты ж приехал сюда за клобуком патриаршим! А по заслугам ли тебе сан такой, подумал? А ну-ка поддержи меня, пан Жичеслав! Не ты ли после его преподобия Богумила в митрополиты шел по справедливости?
Игумен монастыря Святого Петрониуша Исцелителя стукнул посохом о пол, что-то сказал. Его не расслышали. Да никто и не слушал, если честно сказать. Он махнул рукой, отвернулся и уставился в завешенную гобеленами стену.
— Не тебе то решать, — стукнул об пол своим посохом Винцесь Шваха. — На то есть королевская воля и королевское слово!
— Ан еще разобраться надо, на чьи денежки ты поешь! — закричал пан Церуш. — Уж не уховецкой ли чеканки твои сребреники, Силиван?
— Позор! Позор!!! — надсадно ревел Явороцкий.
— Мои деньги чище твоих! — твердо отвечал Пакрых. — А ты подумай о судьбе Отечества! Или тебе уже наплевать?
— Я Отечеству всю жизнь посвятил!
— Ага, а еще кобелям борзым да сукам! Совсем занехаяли Прилужаны с вашими сучьими вытребеньками!
— Ты борзых не трожь! — хлопнул в ладоши пан Ярема. — Они честнее многих людей!
— Позор! Позор!!!
— Смерть уховецким запроданцам! — Микал Стодолич вспрыгнул на кресло.
Вырвавшись из рук пана Тадеуша, молодой князь Яцьмежский ловко пнул Стодолича в колено. Пан Микал свалился, заорал непотребно, и кинулся подержать Стреджислава за грудки. На плечах у него повисли Кжеменецкие.
— Зьмитроковы деньги отрабатываем? — преподобный Силиван занес посох, словно алебарду.
Князь Плещец отшатнулся от него, шипя сквозь зубы.
Пятур Церуш рванул ворот жупана и пошел вперед, набычившись. Сейчас точно в кулаки возьмет игумена-вольнодумца.
— Борзых не трожь! Я за борзых знаешь что сделаю? — волновался пан Ярема.
— Вон! Позор!!!
— Дурней из нас лепят, панове! — Кажимеж Чарный встал плечом к плечу с игуменом Пакрыхом. — Не так давно на Контрамацию покусились! Кричали, мол, вольности шляхетские она ограничивает! А что нынче удумали? Права элекции лишить? Да как языки поганые молоть такое повернулись?
— Не позволим! — тряс кулаками князь Стреджислав. — Не позволим!
— Позор!!!
— За борзых я...
— В Уховецк дуйте, предатели! Скатертью дорожка!
— Не жгут грозинецкие денежки карманы-то?
— Позор!!! Вон!!!
— Знаю, откуда ветер веет! Из-за Луги веет!
— Анафема тебе, Силиван, анафема!
— Чхать я на твою анафему хотел! Давно сам простым игуменом был? Ишь ты, в патриархи он выскочил! Из грязи да в князи!
— А собак все ж не троньте!
— Панове! Панове! — надрывался маршалок. — Что ж вы творите? Разве ж так можно?
— Позор!
— Как глумятся над Прилужанами!
— Ты кулачки-то свои прибери!
— Спокойнее, панове, спокойнее!!!
— Эх, сабельку мне, я б тебе показал, ясновельможный ты наш!
— Вон! В Уховецк!
— Взы, взы! Ату!!!
— Да уховецкие до такого и додуматься не могли!
— Нам нет числа...
— Заткнулся бы ты, пан!..
— Выбрали короля на свою голову! А он вам: нате — ешьте!..
— Уйдите от греха, Кжеменецкие! По миру пущу...
— Анафема!
— Позор!!!
— Ату!
— Нам нет числа!..
— Да пошел ты!
— Сам пошел!
— Кто, я?
— Ты, пан, ты! Кто же еще?
— Да я...
— Вон!
— Анафема!
— Пардус и Юстын!
— В задницу!!!
— Позор!
— Ну, тогда не обижайся, пан Стреджислав, сын сучий!
— Вот о собаках плохо не надо!
— И Контрамацию вашу туда же...
— Панове, тише! Господом прошу!
— Ты кого послал?
— Прочь, недоумки! В Тернов, бегом, вприсядку!
— Сколько тебе князь Януш отвесил?
— Бреши, пес, бреши — вон твой хозяин ус крутит!
— Позор!
— Анафема!
— Орел! Белый Орел!!!
— Позор!
— Вон! В Уховецк!
— Чтоб ты задавился тем золотом вражьим!
— А ты?
— Анафема!
— В задницу!
— А что я?
— Вон!
— Панове! Ну, разве ж можно? Король здесь!
— Позор!
— А пущай поглядит! Злее будет!
— Держите меня пятеро!
— Ну, иди сюда, иди! Щас пну, вмиг в свои Стодолы улетишь!
— Панове...
— Да пошел ты!
— Пардус!
— В задницу!
— Орел!
— В задницу!
— Анафема!
— В задницу!
— Да я...
— В задницу!
— Господи, вразуми и укрепи!
— В задницу!
— Вон!
— На погибель!
— Ты что творишь?
— Позор!!!
— В задницу!
— Мы, Оздамичи...
— Туда же!
Зьмитрок откровенно наслаждался поднятым шумом. Жаль, батюшка, великий князь Войтыла, не дожил. Уж он бы порадовался, глядя, как вот-вот лужичане лужичанам глотку рвать начнут. Да не просто мещане либо кмети, а важные сенаторы в вихры друг дружке вцепиться готовы. Ради такого события стоит жить, стоит прятать ненависть и презрение, зажимать в кулак собственную гордость...
