Глаза-щелки Юстына впились в Грозинецкого князя.
Зьмитрок медленно поднялся с кресла. Расправил вышитый позументом жупан, вздернул подбородок.
— Вот он, поглядите! — Король тряхнул чубом. — Чует кошка, чье мясо съела. Не знаю, зачем ему это, но против Контрамации пан Зьмитрок злоумышлял. Ну, кто возразит мне, кто оспорит? — Он обвел рассевшихся наконец-то по местам сенаторов. Те молчали. — Вот и я о том же. Пригрел я гадюку на груди своей...
— Гадюку? — звучный голос Зьмитрока вознесся к расписному потолку. — А не напомнить ли тебе, твое королевское величество, кто тебя на престол возвел?
— Зачем напоминать? — серьезно отвечал Юстын. — Сейм Прилужанского королевства. Или ты думаешь, что грозинецкие князья нынче всем в Прилужанах заправляют?
— А не напомнить ли тебе, твое величество...
— Не напомнить! Ежели хочешь вечер воспоминаний устроить, милости прошу. Только не в Сенате. Сенат, он, знаешь ли, не для того придуман.
— Ах, вот как? — едва сдерживая рвущееся наружу бешенство проговорил Зьмитрок. — Значит, подскарбию уже и слова в Сенате сказать не дозволено?
— Подскарбию? — Юстын потер ладонь о ладонь. — Так всё... Извини, пан Зьмитрок. Не подскарбий ты больше. Так что, как говорится — вот Господь, а вот исход...
— Князь Юстын! — шагнул вперед владыка Грозинецкий, нашаривая несуществующую саблю.
— Ты, никак, пугать меня вздумал? Чудесно! Иного я и не ждал. Мне стражу кликнуть?
Зьмитрок скрипнул зубами, круто развернулся на каблуках и пошел к выходу стремительной поступью.
— Скатертью дорога! — довольно пробасил Силиван Пакрых, скосив взгляд на патриарха — а вдруг и того сейчас отправят с глаз долой?
— Ежели кто не понял, — бросая слова, как камни из требушета, продолжал король, — то подскарбий Прилужанского королевства лишен чина за злоумышления против самих устоев державы. Он будет изгнан из Выгова в двухдневный срок. А не уберется, пускай пеняет на себя!
Сенаторы загудели, словно потревоженный улей. Поди пойми, одобряют королевское решение или протестуют? От них чего угодно ждать можно.
Поравнявшись с охраняющими двери выговскими гусарами, Зьмитрок задержался и коротко бросил, оскалив белоснежные зубы:
— Еще свидимся!
Резная створка захлопнулась за спиной грозинчанина.
— Видели? Слышали? — устало проговорил Юстын. Пробежал суровым взглядом по лицам шляхты — то растерянным, то довольным, то откровенно напуганным. — Кто считает, что я не прав, можете следом отправляться... Никто? Тогда я скажу. Каштелян коронный... виноват, панове... Бывший каштелян коронный Иахим Ломышанский, бывший мечник коронный Пятур Церуш, бывший коронный возный пан Станислав Клек. Вон!
Названные паны встали, понуро направились к выходу.
Иахим Стронга молчал, кусая губы.
Пан Церуш, проходя мимо Юстына, задержался, покачал головой:
— С нахрапу решаешь, твое величество. Как бы жалеть не пришлось.
— Жалеть? — брезгливо скривился Юстын. — Жалеть вам придется.
— Это еще почему?
— А потому. Вы предали все, за что мы боролись. За что «желтой» ночью выговчане на улицы, на площади вышли? Уж не за то, чтоб ты, пан Пятур, мошну набивал на торговле с заречанами. Оно понятно, малолужичанские промыслы Твожимир Зурав задавит, а Заречью и не останется ничего, как с тобой торговать. Так? Да на ремонтерстве во время войны телегу-другую серебра наварить можно... Скажи, что я не прав?
— А сам?.. — зашипел пан Церуш. — Сам ведь!!
— Мошенникам — нет! — выкрикнул младший Кжеменецкий. А старшие братья засвистали в четыре пальца.
— Тише, друзья мои! — Юстын поднял руку. — Не унижусь я до спора с тобой, пан Церуш. Да и смысла не вижу. Все в этой зале знают — не имею я прибылей с бед королевства. Эти руки не крали ничего! И красть не будут... А ты иди, пан Церуш, иди. Помолись. Может, Господь тебе грехи отпустит и на путь истинный наставит. А надо будет, я вместе с тобой молиться буду, ибо не чужой ты мне и семье моей человек. Иди, пан Церуш...
Бывший мечник, сокрушенно опустив голову, вышел прочь. Пан Станислав Клек следовал за ним. На пороге возный поклонился собранию, промолвил:
— По навету изгнан, панове, как святой Пакош. И, как оный подвижник, удалюсь в леса и пустоши. Хотел бы я в суде доказать свою правоту, твое величество... Да где ж такой суд найдешь, чтоб с королями судиться? Может и есть такая держава, да мне про нее не ведомо. Прощайте, панове. Не поминайте лихом.
Он еще раз поклонился и ушел.
— Еще ждете, что называть имена буду? — сурово проговорил Юстын. — Не дождетесь. Остальные либо по незнанию зло творили, либо от усердия излишнего. Как известно, хуже дурака только усердный дурак. Поняли? А кому на себя мои слова примерить, сами думайте. Или друг дружке подскажите. Новых каштеляна, мечника, возного и подскарбия я завтра назначу. Ждите указа, панове. И запомните, с сегодняшнего дня мы в войне с Зейцльбергом, но не с Малыми Прилужанами. Ибо нам, как старшему брату, руку помощи северянам подать надобно. Ну и что с того, что они князя Януша Уховецкого поддерживали на элекции? Я и с Янушем на переговоры пойду, лишь бы только рубежи королевства нашего неизменными сохранить. Не мстить малолужичанам следует, а убеждать. Мести не будет! Слышали? Дружба, помощь и поддержка будут. А мести не будет!
Что подумал про себя каждый сенатор, осталось неведомо, да и кому какое дело, в конце концов. Но по окончании речи Юстына все вскочили и в едином порыве заорали:
— Золотой Пардус! Слава Прилужанам! Пардус и Далонь! Слава! Слава! Слава!
А к вечеру последнюю фразу из судьбоносной речи короля Юстына повторяли в каждом выговском шинке, в казармах стражников и гусар, в порту и на площадях:
— Мести не будет!
Известный шпильман, пан Кжесислав по прозвищу Штрыкало, посулился выдумать и спеть балладу о благородном поступке его величества. Правда, после упился горелки едва ли не в усмерть и позабыл исполнить обещанное.
В красильной слободе мастеровые, подзуживаемые неким скользким типом, собирались большой толпой, шумели, кричали, что надобно-де в хоромы Зьмитрока красного петуха подпустить, а самого грозинчанина в дегте вымазать и в перьях вывалять. К счастью, поход слобожан завершился у ближайшего шинка, хозяину которого ущерб был возмещен из коронной казны. На другой день. Наполовину.
Пан Станислав Клек ходил в храм Святого Анджига Страстоприимца босым и отстоял всю ночь на коленях перед алтарем.
В ту же ночь исчез из города Грозинецкий князь. Пропал, словно испарился, бросив все добро и слуг на произвол судьбы.
Горожане вытащили из сундуков уже основательно подзаваленные всяким хламом желтые ленточки и шарфы.
