новый раунд противостояния с Миррой.
Благо внимание принцессы уже переключилось на мои проблемы.
– Мама могла, – со светлой грустью произносит она и берёт меня за руку. – Раньше папа был куда сговорчивее и мягче.
Её глаза трогает пелена прошлого. Мы замолкаем. В комнате раздаётся лишь шуршание перекладываемой одежды да трепыхание крыльев Шуша, который подозрительно крадётся в сторону кровати Лери.
– Ладно, что-то я не о том, – улыбается Мирра и ведёт меня к неприметной двери в маленькую ванную комнату.
Над тумбой с раковиной висит большое зеркало. Ажурная вязь на его ободке вспыхивает золотистым светом, когда Мирра касается серебристой глади.
– У тебя есть минут двадцать, не больше. Потом папенькины Тени засекут, что я разговариваю далеко не с ним – могут возникнуть вопросы.
– Да-да, спасибо! – суетливо бормочу я, отодвигая подругу бедром и выжидательно глядя на его поверхность.
Будучи альвой Света, Мирра через отражения может связаться с кем угодно. Главное тут – чтобы принцесса прежде видела зеркало, к которому позже будет тянуться магией.
– Двадцать минут, – мягко напоминает Мирра и выходит из ванной.
Плотно прикрывает дверь, но до меня всё же доносится её фраза:
– Ещё раз усыпишь меня – нашей дружбе конец.
Я тяжко выдыхаю, но в следующее мгновение рябь на зеркальной глади приковывает к себе всё внимание. Моё отражение, в котором я вижу бледное лицо с россыпью веснушек и большими бирюзовыми глазами, стирается. Теперь передо мной виднеется гостиная в нашем родовом поместье. Зеркало там висит так, что я вижу всю комнату во всей её красе: средних размеров помещение, стены которого увиты многочисленными растениями. Солнечный свет, льющийся через большие арочные окна, играет всполохами на хрустальных каплях ламп и боках ваз. Несколько диванов и кресел, которые мама вырастила собственными руками, прячутся под зелёным ковром из мягкой травы. Но примечательна сейчас не обстановка.
Спиной ко мне двигается грузная фигура бабушки. Волосы цвета припылённой меди и аляповатый кардиган не оставляют сомнения в том, что это именно она. Воровато оглядываясь, она крадётся в противоположную от зеркала сторону. И только отследив направление её движения, я понимаю, чего хочет эта хулиганка.
– Бабушка! – гаркаю я, стоит ей только приблизиться к папиному стеллажу с напитками и, самое главное, сигарами. – Тебе нельзя!
Бабуля, подпрыгнув на месте и мгновенно развернувшись, театрально хватается за сердце.
– Кара! Вот послали же Шестеро внучку! И имя ещё под стать дали! – причитает она, а сама тем временем шажок за шажком приближается к заветной полочке с драконьим табаком. – Чего пугаешь-то?
Я прищуриваюсь на старую лису, показывая, что её уловки меня не пронимают.
Бабуля Виреми хоть и имеет кровь альв в своём роду, всё же больше взяла от людей. Поэтому и стареет быстрее чистокровных альв. И здоровье у неё гораздо хуже, чем, например, будет у меня в её возрасте.
– Бабуля, – угрожающе начинаю я, – господин Фелальк запретил тебе всякие излишества.
– Всё есть яд, и всё есть лекарство, – философски отмечает ба, опираясь на нижнюю, выступающую как столешница полку стеллажа.
– Бабуль, ну ведь надо знать меру, – сдвинув брови, пытаюсь вразумить её.
– О, это ты хорошо сказала! – тут же оживляется ба, и морщинки на её лице разглаживаются сами собой. – Слышала, что у наших соседей из Конклава мера – это вполне себе вещественная величина. Кажется, двадцать шесть литров или около того.
– Матерь помилуй! – вздыхаю я, понимая, что мне просто не хватает опыта переспорить эту плутовку. – Ладно, ба, я не за этим. Можешь позвать маму и папу?
Улыбка исчезает из голубых глаз бабушки, а на лицо набегает туча.
– Что-то случилось? А я говорила этим умникам: надо было тебя на домашнем обучении оставить. Нет же, как же, девочка одна взаперти, ей надо в соц… – бабушка запинается, пытаясь вспомнить заковыристое слово, – соци-ум. Тьфу ты, начитаются всяких книг, а потом ересь в голове остаётся.
Причитая, она бредёт к выходу из гостиной, а мне остаётся только головой качать. Бабушка Виреми на самом деле довольно прогрессивная натура. В курсе всех новомодных течений и была первой, кто предложила отправить меня в академию «Пацифаль». Но стоит чему-то пойти не так, как она же начинает отстаивать патриархальные устои и утверждать, что её просто не так поняли.
Иногда мне кажется, что вся моя любовь к спорам и соревнованиям досталась именно от неё.
Едва дверь за бабушкой закрывается, как я подпрыгиваю от её громового крика:
– Авива! Хэррик! Там Кара опять в зеркале маячит!
И вот скажи, что бабуле скоро девяносто. Таким голосом даже Летнюю стражу построить можно!
– Объясните уже ей, что нельзя просто так в зеркало соваться. – Дверь распахивается, и до меня доносится ворчание ба. – Так и до сердечного припадка довести можно.
– Не надо воровать мои запасы табака – и не будет никакого припадка, – парирует папа, заходит в комнату и тут же находит меня взглядом.
А у меня сами собой губы растягиваются в улыбке. Я так рада его видеть, что у меня слёзы на глазах выступают. А может, это оттого, что подсознательно жду: папочка решит все мои проблемы, и мне не надо будет ехать к страшным драконам.
Отец, ответив мне не менее радостной улыбкой, подходит ближе к зеркалу и оглядывается. Явно ожидает маму. Он уже понял, что просто так я бы не стала пользоваться силой Мирры и вызывать их. И значит, разговор предстоит серьёзный.
– А как бы вы узнали, что она тут болтается, если бы я по твоим запасам не шуршала? – продолжает бухтеть ба и тут же, поняв, что раскрыла себя подчистую, недовольно поджимает губы. – Ой, ну вас. Лишаете старую несчастную женщину последней радости.
– Мы даём старой несчастной женщине возможность и дальше отравлять, ой, простите, радовать нас своим присутствием. – Последней в гостиную заходит матушка.
Как всегда одетая в рабочий комбинезон, она стягивает с рук защитные перчатки и, поправив длинный блондинистый хвост, подходит к папе.
Рослый, крепко сложённый отец и хрупкая, при своём достаточно высоком росте, мама – они настолько гармонично смотрятся рядом друг с другом, что сразу веришь в небесное предназначение. Их и вправду будто Шестеро свели. Особенно если вспомнить характеры родителей: степенный и рассудительный у отца и импульсивный, гиперактивный у мамы. Две уравновешивающие противоположности. Они всегда были для меня примером, и именно такое понимание я ищу в наших с Ильке отношениях.
И вроде бы даже нахожу?
Задумавшись, я разглядываю замерших передо мной родителей. И не сразу понимаю, что у меня на глазах снова наворачиваются слёзы. Не видела их всего какую-то
