Чуть ниже, под вершиной, другим кругом встали палатки уркку. Перед многими из них в темноте посверкивали красным курящиеся остатки вчерашних лагерных костров, а обитатели палаток спали внутри. Было очень спокойно и тихо, и воздух был холоден. Под легким ветерком с гор шуршал и слабо покачивался вереск. Все животные молча стояли под прикрытием большой, словно рвущейся вверх из-под земли скалы, едва решаясь дышать, и в их ушах яростно бился стук сердец. С того места, где они стояли, им были видны все окрестности. Малкофф указал на высокую вершину горы Иветт, находившейся на умеренном расстоянии — как раз за ближайшей чередой холмов; луна обрисовывала ее изрезанный пик.
Морбанн, Мендокк и Морар пристально смотрели на лорда Малкоффа, ожидая сигнала к началу битвы. В глотках у них пересохло от нервного возбуждения — ведь со времен Аммдара эльфы не сражались в открытом бою, и, хотя они постоянно поддерживали боевую готовность для случая вроде этого, им никак не удавалось совсем избавиться от волнения.
Медленным движением Малкофф поднял правую руку и внезапно уронил ее вниз. Сразу же раздалось слаженное пронзительное пение флейт, и по склонам холма начал перекатываться тяжкий стук барабанов. Наб почувствовал, как по его жилам помчалась кровь. Он повернулся к Бет и крепко взял ее за руку; рука тряслась. Он посмотрел девочке в глаза и увидел, что они расширились и остекленели от страха. Флейты и барабаны подняли настоящий тарарам, и все еще одурманенные сном уркку с мутными глазами полезли из своих палаток — посмотреть, что за шум. Они стояли, вглядываясь в ночь, озадаченные и огорошенные шумихой, но вот Наб увидел, как Малкофф снова поднял руку — и лучники натянули свои луки и спустили тетивы. На пару секунд, пока стрелы неслись по воздуху, он заполнился пронзительным свистом, а когда стрелы нашли свои цели, разразилось светопреставление.
Среди стонов и криков тех, в кого попали, раздавались гортанные крики вожаков, пытавшихся организовать своих бойцов, и яростные вопли людей, спотыкавшихся в темноте в попытках вернуться в палатки и найти свое оружие. Только вожаки-гоблины в обличье уркку понимали, что происходит, и носились по лагерю, крича, ругаясь, уговаривая толпу и угрожая ей, пытаясь навести какой-то порядок среди испуганных и сбитых с толку уркку, которые не имели ни малейшего представления, кто осыпал их стрелами. Не успели они выстроиться, как налетел новый шквал стрел, и снова воцарился хаос.
Наконец, однако, гоблинам удалось собрать оставшихся уркку в ряды, и те начали стрелять в гору по врагу, не видя его и не представляя, с кем воюют. Именно в этот момент Малкофф дал сигнал к атаке, и мечники с копьеносцами помчались через вереск под звуки другого, более напористого, ритма флейт и барабанов, смешавшихся с криками эльфов, каждый из которых издавал свой личный боевой клич.
Увидев и услышав, как эти свирепые вопящие существа вприпрыжку несутся к ним, уркку застыли от изумления, а затем и от ужаса. Их ослепил крутящийся калейдоскоп цветных вспышек и леденящего кровь гвалта, и многие из них развернулись и попытались сбежать. Однако они лишь обнаруживали на своем пути приземистую, толстую и уродливую фигуру гоблина (ибо многие из вожаков вернулись к своему естественному виду), брызгающего слюной, дергающегося и орущего им, чтобы повертывали обратно и сражались, если не хотят попасть в зубы всем демонам ада. Тогда уркку приходилось, покорившись кошмару, оборачиваться лицом к горе и эльфам и стрелять наугад.
Животные наблюдали, их страхи на время были позабыты в напряжении битвы, когда эльфы помчались сквозь поток пуль. Многих из них сбивала с ног сила выстрела, но потом они поднимались, ибо пули уркку не могли их убить, и продолжали атаковать, пока с оглушительным лязгом не сошлись с врагом врукопашную. Противник, поняв, что пули бесполезны, начал в отчаянии пользоваться своими ружьями как дубинками и щитами, пытаясь не дать эльфам порубить себя на куски.
Сначала, когда эльфы навалились на уркку и заставили тех отступить вниз по склону, битва казалась просто избиением; но затем гоблины выхватили свои мечи из-под одежды уркку, теперь плотно натянувшейся на их гоблинских телах. К каждому из мечей был приварен кусочек Меча Дегга; Дреагг выковал его из амемезе — зловещего металла, добываемого в Залах Драагорна, где повелитель зла сидел в заточении. Дреагг так заклял Меч, что он мог останавливать течение времени, уничтожая бессмертие эльфов, и поэтому каждый из этих мечей, которыми теперь вооружились гоблины, тоже был наделен этой ужасной силой.
Гоблины рванулись вперед, чтобы подкрепить потрепанные ряды уркку, и рев битвы нарастал, пока не отразился эхом в холмах. Эльфов остановили, и их линия поколебалась, когда магия их оружия, сотканная из света Ашгарота, встретилась со злобной силою Дреагга. Солнце взошло и расчертило небо алыми, багряными и оранжевыми полосами, и в холодном утреннем воздухе разгорелось буйство сражения, нарушая спокойствие гор лязгом мечей о щиты и ужасными криками раненых. Когда эльфы падали, из их тел взлетали серебряные облачка, а останки исчезали, словно дым. Малкофф взирал на это, и в его старых глазах все расплывалось от слез при виде кончины тех, кого он знал и любил. Их уход был подобен смерти цветка.
В холодном сером небе поднималось бледное солнце, а битва продолжала неистовствовать. Она накатывала и откатывала то в одну сторону, то в другую, пока к середине утра эльфы, наконец, не достигли тактического превосходства. Воздух провонял запахом мертвых гоблинов, чья черная кровь перепачкала вереск. Эльфы медленно оттесняли полчища Дреагга назад, пока в боевых порядках уркку не появилась отчетливо различимая брешь, и Бет, Перрифут, Брок и Уорригал поняли, что их время пришло. Малкофф повернулся к ним.
— Пора! — молвил он. — Да защитит и направит вас Ашгарот!
У Наба при мучительной мысли об уходе друзей разрывалось сердце, и горло разболелось от усилий сдержать слезы. Он быстро обнял всех по очереди: мягкое пернатое тельце Уорригала, глубокий мех Перрифута и родное теплое тело Брока. Брока, который первым нашел его, взрастил и разделил с ним все и был так же неотделим от него самого, как его собственные глаза. Наконец, он крепко обнял Бет, как будто решил никогда ее не отпускать. Что гул битвы, что сумятица в его голове — все казалось едино, и когда она мягко отстранила его, он оцепенел от горя.
— Нам надо идти, — сказала она. — Мы скоро встретимся, я знаю это. — И она резко повернулась и выбежала из-под укрывающего их валуна вслед за Уорригалом, взмывшим над вереском к разрыву в рядах сражающихся. За ней последовал Перрифут, а затем Брок, и когда они побежали, среди гоблинов и уркку поднялся крик. По мере того как весть о бегстве животных распространялась по рядам, крики становились все громче, и уркку нажали на линию эльфов, пытаясь прорваться и пуститься в погоню; но линия держалась твердо.
Вскоре животные миновали брешь и припустили прочь по пустошам, но эльфы продолжали сдерживать бешено кричащую массу. Лишь когда звери стали просто пятнышком вдали, линия наконец сломалась, и гоблины и уркку с дружным торжествующим ором прорвались сквозь нее и понеслись в погоню. Наб с болью следил за тем, как его друзья исчезают за небольшим холмом на отдаленном горизонте, а затем, спустя некоторое время, теряются из виду за тем же холмом и их преследователи. Теперь с ними пропала последняя связь. Он повернулся обратно к полю битвы, где остатки эльфийской армии устало шагали вверх по склону холма. Многие пали, но они достигли своей цели, выстояли против этой огромной армии и были удовлетворены. Теперь они отдохнут, а вечером начнут тягостную работу по захоронению мертвых гоблинов и уркку. От павших эльфов не осталось ничего, кроме толики серебряной пыли, которую вскоре унесет ветер.
Тогда Малкофф заговорил подрагивающим голосом:
— Они хорошо справились с задачей, — сказал он, — хотя я глубоко опечален, потеряв многих друзей. А теперь ты должен идти, Наб. Будь осторожен: сейчас с тобой три Фарадоуна и ты уязвим как никогда. Дорого бы дал Дреагг, чтобы захватить тебя в этот момент. Ты должен быть на горе Иветт до наступления темноты. Прощай. Быть может, все мы встретимся когда-нибудь вновь.
