права вмешаться — никто не имел. Это был древний, беспощадный закон. Его взгляд в последний, долгий раз встретился с взглядом Сицилии. Она слабо, едва заметно улыбнулась ему одними глазами и беззвучно выдохнула:
— Защити её.
Мужчина напряжённо, резко кивнул, давая ту молчаливую, нерушимую клятву, которую дают лишь раз в жизни. Его ладонь резко упёрлась в невидимую, но ощутимую преграду, и по воздуху от его прикосновения пробежала тонкая, золотистая нить света. В ответ древние символы на колоннах и полу вспыхнули вдоль всего периметра, создавая мерцающий, полупрозрачный барьер.
Сицилия медленно повернулась к дочери. На белоснежном платье алели кровавые отпечатки её собственных пальцев. Шаги стали мелкими, неуверенными, а взгляд потухшим, устремлённым куда-то внутрь себя. Она едва держалась на ногах, каждая кость просила покоя, но она подошла к ней и остановилась прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки.
— Протяни руки, — тихо приказала она.
Девушка повиновалась, механически подняв ладони. Её пальцы дрожали мелкой, предательской дрожью, но взгляд не отрывался от матери, жадно впитывая каждую черту её лица: знакомые морщинки у глаз, болезненную бледность щёк, последние, угасающие искорки света в глубоких глазах. «Я не могу… но должна», — пронеслось у неё в голове вихрем, заглушая всё остальное.
Королева обхватила её руки чуть ниже локтей своим ледяным, почти неживым прикосновением, и тонкие, сильные пальцы впились в кожу, заставив девушку вздрогнуть от неожиданной боли.
— Я боюсь, — вырвалось у неё шёпотом, срывающимся признание, которое она долго и тщательно скрывала ото всех, даже от себя самой.
Сицилия подняла на неё взгляд. В её глазах, налитых тенью, смешались гордость, боль, надежда и прощание — всё сразу, будто она вкладывала в этот последний миг всю неизрасходованную любовь.
— Это нормально, ты ещё молода. Страх — это не слабость. Это знак, что тебе есть что терять и что защищать.
— Я боюсь, что не справлюсь… — голос Мелиссы задрожал. — Не знаю, что будет дальше. Не уверена, что выдержу всё это. Я… я ещё не готова быть тобой.
Королева сжала её руки крепче, почти до хруста, передавая через боль свою силу, свою волю.
— Мелисса, послушай меня, — голос звучал громко и решительно. — Все боятся. Никто не знает, что будет завтра, и всё же люди идут вперёд. То, что делает тебя особенной, — это не сила, а храбрость. Ты умеешь идти вперёд, даже когда страшно до тошноты. Ты умеешь рисковать всем ради других и потому справишься с любыми трудностями, какие бы ни ждали. Я верю в тебя. Верь и ты.
Девушка сглотнула ком, вставший в горле, чувствуя, как оно сжимается от нахлынувших, противоречивых эмоций. Впервые за долгое, очень долгое время она услышала не приказы, не уроки, не ожидания, а простые, но такие нужные слова поддержки.
— В тебе больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты пока способна понять и принять. Ты справишься, я это знаю. И если однажды станет так больно, что захочется сдаться, вспомни, ради чего всё это.
Мелисса кивнула, сглотнув так громко и сдавленно, что этот звук отозвался крошечным эхом в давящей тишине зала. Ком в горле стал тугим, непробиваемым узлом. Она
