смотрела на мать сквозь набежавшую мутную пелену слёз и изо всех сил старалась сдержать рыдания. Ресницы её дрожали.
Сицилия стояла перед ней прямо и непоколебимо, несмотря на слабость, что угадывалась в каждом движении, в каждом вздохе. Лицо её было бледным, почти прозрачным, но в глазах горело тепло.
— Такова наша жизнь, Мелисса, — проговорила она тихо, и в её голосе звучала не грусть, а спокойное, горькое принятие неизбежного. — Мы живём, дышим, встаём каждое утро ради Атреи, и уходим тоже ради неё. Ни о чём не жалей. А теперь… начнём. Мы не дадим врагам ни единого шанса разрушить Грань, пока я дышу.
— Это… это будет больно? — прошептала она, и её голос мелко дрожал, выдавая всю глубину детского, неискоренимого страха.
Королева ответила не сразу. Она медленно, с бесконечной осторожностью подняла ладонь, провела по голове дочери, ощущая шелковистость белоснежных волос, затем аккуратно, с материнской заботой, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом простом прикосновении было столько нежности и прощания, что девушка едва не рухнула в её объятия, желая спрятаться, убежать, отдалить то, что вот-вот должно случиться.
— Совсем нет… — ласково, с лёгкой улыбкой сказала она. — И помни… Мы с отцом любим тебя больше всего на свете.
Эти слова были слишком простыми, чтобы быть ложью, и слишком редкими, чтобы быть обыденностью. Они прозвучали как последний, самый дорогой подарок. Горячие, неудержимые слёзы покатились по щекам Мелиссы, оставляя влажные, солёные следы на бледной, холодной коже. Сицилия закрыла глаза, сделала последний, глубокий вдох и снова сжала её руки так крепко, что кости заныли. В этот миг Каменный зал будто замер, даже воздух стал недвижимым, словно сама древняя тьма вокруг затаила дыхание в напряжённом ожидании.
Она заговорила. Слова лились на древнем, забытом наречии силы, и её голос приобрёл неестественную глубину и мощь. Тихий шёпот быстро нарастал, превращаясь в оглушительный гул, от которого дрожали камни под ногами. Она взывала к силе, приказывала, повелевала, и Хаос ответил. Он вырвался из неё яростным чёрным штормом. Тёмные, извивающиеся, как змеи, символы проступили на её коже, поползли по рукам и шее. Сицилия выпрямилась, тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, но она не прекращала шептать, подчиняя дикую энергию последним усилием несгибаемой воли.
Мелисса в немом ужасе наблюдала, как тёмные, пульсирующие потоки устремились к ней по сцепленным рукам. Она не могла отпрянуть — хватка матери была железной. Когда первый символ коснулся её кожи, она вскрикнула. Боль пронзила тело, будто раскалённая стальная спица вошла прямо в сердце и растеклась по венам яростным, прожигающим огнём. Она инстинктивно согнулась, до крови закусив губу, но агония лишь нарастала. Второй пронзительный крик вырвался из её груди. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, выгнув спину. Звук, сорвавшийся с пересохших губ, эхом взметнулся под самые тёмные своды, заставив содрогнуться даже камень.
Наставники за золотистым барьером вздрогнули как один. Лестар опустил голову, сжав челюсти до хруста. Ему потребовалась вся его легендарная воля, вся сила духа, чтобы
