не закричать вместе с ней, не броситься вперёд и не остановить это.
Внезапно в зале, где не было сквозняков, поднялся ледяной ветер. Волосы девушки взметнулись вверх, а свет вокруг стал призрачно-золотым. Защитный барьер вспыхнул ярче, окрашивая чёрные стены в тревожные, мечущиеся оттенки. Сицилия не останавливалась и не могла остановиться. Из уголка сжатых губ потекла алая струйка, капнув на белоснежное платье ярким пятном. Она тоже страдала, чувствовала, как её собственная душа, её сущность разрывается на части и безвозвратно уходит, перетекая в дочь. Лишь сейчас, в этот адский миг, она по-настоящему поняла, что пережила её собственная мать, передавая ей эту силу, эту ношу. Как же она тогда, много лет назад, солгала ей, своей маленькой дочери, сказав, что это не больно. Уголки окровавленных, бледных губ дрогнули в горькой, прощальной усмешке. С каждой секундой, по мере того как Хаос покидал её тело, наполняя Мелиссу, она слабела. Сила уходила без остатка, унося с собой последние крупицы жизни.
Мелисса кричала, и её тело пылало внутренним неукротимым огнём — эта боль была несоизмеримо сильнее всего, что она испытывала во время первой инициации. Воздуха не хватало, в груди свистело и горело, глаза заволакивало кровавой пеленой, и сквозь неё она едва различала расплывчатый, колеблющийся силуэт матери.
Сицилия произнесла последние слова ритуала. На её лице, обращённом к дочери, не было страха, только тихая усталость. Щёки впали, благородная кожа приобрела землистый серый оттенок. Она попыталась улыбнуться в последний раз, передать что-то, но лишь уголки губ судорожно дёрнулись, не подчиняясь. Глаза, эти пронзительные синие озёра, медленно закрылись, и она рухнула на каменный пол.
Девушка закричала снова, но на этот раз не от физической, прожигающей плоть боли, а от удара, разорвавшего её изнутри, из самого сердца. От горя, хлынувшего лавиной. От острого осознания невосполнимой потери. От пустоты, которая пронзила душу с холодной, безжалостной точностью клинка.
— Нет! — её крик прозвучал надрывно, почти истерично, наполняя огромный зал чистым отчаянием, в котором не осталось ничего, кроме боли.
Она застыла на коленях, сгорбленная, вся в слезах, крови и поту, объятая внутренним огнём, который даже после завершения ритуала не думал утихать, а лишь менял свою природу. Плечи вздрагивали от беззвучных, судорожных рыданий, волосы прилипли к мокрому от слёз и пота лицу. Дышать было тяжело, каждый вдох давался с хриплым усилием, будто воздух вокруг превратился в густую, удушливую смолу. Багрово-чёрные символы, впитавшиеся в её кожу, пульсировали в такт бешеному сердцу, став его неотъемлемой частью.И всё же, она подняла голову. Сквозь пелену слёз, она увидела мать. Королева лежала неподвижно. Её белое платье раскинулось вокруг, словно гигантская, увядшая лилия, покрытая алыми пятнами. Губы посинели, руки беспомощно раскинулись в стороны, глаза были закрыты.
— Мама… — хриплый, обожжённый горем шёпот сорвался с её пересохших губ. — Ма… ма…
Она поползла к ней. Руки дрожали так, что не слушались, пальцы скользили по гладкому, холодному камню, оставляя размазанные, кровавые следы. Каждый сантиметр этого короткого пути был отдельной, мучительной пыткой. Казалось,
