и, подставляясь под его руку, зажмурилась, точно котенок.
Юкинари быстро глянул на Гэрэла, тут же отвернулся, но тот успел прочитать в его глазах смущение.
Гэрэлу тоже стало неловко. Он вспомнил, как скептически отнесся к словам Юкинари о том, что тот предпочел бы родиться простым горожанином, а не императором. Он вдруг ясно понял, что юному правителю эти походы в город не то что не кажутся «выставлением себя на посмешище», все как раз наоборот – это единственная его отдушина. Даже такое приземленное занятие, как работа в лавке, доставляло ему искреннюю радость. Во дворце, где каждое слово и каждый шаг регламентированы правилами, император не может позволить себе такую роскошь, как нормальные разговоры с людьми.
Он вдруг увидел некую симметрию в отсутствии покрывала на лице императора и кошачьей маске на собственном. Должно быть, Юкинари тоже хорошо знакомо желание стать кем-то другим, раствориться в толпе, исчезнуть.
Так странно: иногда казалось, что более разных людей, чем они с императором, не найти, а иногда – что похожи, как близнецы.
Еще Гэрэл подумал, что он чаще видит лицо императора, чем его собственные придворные. Да и узнать его за эти несколько встреч он, возможно, успел лучше, чем удалось им за многие годы.
«Или Юкинари очень старается меня в этом убедить», – подумал он, вспомнив недавние мысли об искусственности всего, что говорят и делают в Стране Дракона, и помрачнел.
Когда Момоко ушла, Гэрэл с недоброй иронией сказал:
– Не слишком ли она юна для вашего гарема?
– Что?
– «Жить во дворце».
– Я говорил не про гарем, – холодно сказал Юкинари.
– А про что тогда? Вы не хуже меня знаете, что в вашей стране быть девчонкой из бедного квартала – это до самой смерти…
Юкинари нахмурился. Коснулся рукой виска, словно собираясь с мыслями, но ничего не ответил и отвернулся.
– Вам, вижу, очень нравится быть хорошим? – Гэрэл понимал, что говорит чудовищные глупости, но не мог остановиться. Он умел превращать неловкость только в высокомерие, желчность и гнев – некому было научить его превращать ее во что-то другое.
– Мне нравится быть хорошим. Мне скорее непонятно, почему некоторым так нравится быть плохими… И нет, это не до смерти, – наконец ответил Юкинари. – Когда-нибудь я смогу сделать так, чтобы это стало правдой, чтобы такие, как Момоко, зажили достойно – обещаю…
Привычка писать письма Токхыну появилась у Гэрэла в год, когда он жил в Юйгуе. Он приучил себя если не каждый вечер, то хотя бы раз в пару дней садиться за стол и записывать то необычное, что он успел увидеть за эти дни. И в Стране Черепахи, и в Стране Дракона письма и дневники были популярным развлечением аристократов, которые не столько стремились сообщить в этих записях что-то интересное, сколько соревновались в изысканности слога и поэтичности сравнений. Он, в отличие от них, не задумывался, хорошо ли то, что он пишет. Для него эти письма, как и чтение книг, было не забавой, а необходимостью – он знал, что стоит только перестать уделять этому время, как иероглифы начнут забываться. Можно было бы, конечно, ограничиться переписыванием философских трактатов, как делали ученики в школе Лин-цзы, но делать заметки о происходящем вокруг было куда увлекательнее. Была и еще одна причина: Гэрэл знал, что Токхын, получая письма, созывал семью и придворных и приказывал читать вслух, и многие слушали с интересом. Среди слушателей обычно была и Джин-хо.
Он облюбовал для написания докладов один из чайных домиков в саду – в этом небольшом помещении его никто не беспокоил, особенно в вечерние и утренние часы. Время от времени он уставал как от своих людей, так и от придворных Юкинари и чувствовал потребность побыть в одиночестве.
Он уселся на веранде чайного домика, растер в тушечнице палочку туши и начал писать:
Приветствую, мой государь!
До переговоров еще много времени, и предсказать, чем они закончатся, пока что невозможно. Остается только ждать. Я принял приглашение императора погостить месяц в его дворце.
В Синдзю, столице Рюкоку, почти все кажется мне необычным – соответственно, и написать хочется о многом. Приготовьтесь к тому, что рассказ будет длинным.
В отличие от нашей страны, у которой только недавно появился выход к Внутреннему морю, жизнь Рюкоку была связана с морями всегда. Было интересно наконец-то увидеть собственными глазами мореходные суда.
Жители Рюкоку едят много рыбы и умудряются очень вкусно готовить даже самые неприятные на вид морепродукты, а мясо и хлеб практически не едят. В Рюкоку нет традиции держать крупный рогатый скот – вероятно, так сложилось из-за того, что страна покрыта горами. Но лошади у них есть.
В Синдзю множество храмов – я слышал, больше сотни. Жители Рюкоку, как и прочие жители Срединных государств, верят в Четырех Богов. Но если в Юйгуе эта идея давно перестала быть религией в обычном смысле слова и ее уместнее было бы назвать философией, а наш народ в целом никогда не был особенно религиозен, то жители Рюкоку религиозны до наивности и напоминают этим жителей диких племен-государств Юга – за исключением того, что последние помимо Четырех Зверей верят во множество других божеств и сверхъестественных явлений.
Великий Дракон для жителей Рюкоку не просто образ или символ, а вполне реальное – и всесильное – существо, распоряжающееся жизнями людей по собственному желанию. Императора, а заодно и всех представителей знатных семей в Рюкоку считают божественными посланниками, и даже образованные люди не готовы отказаться от этой идеи.
Написав, что жители Страны Тигра не религиозны, он слегка покривил душой: действительно, чхонджусцы чаще полагались на собственные мечи и луки, чем на небесного покровителя, но император Токхын был на редкость суеверен. Он, не жалея сил и средств, отправлял экспедиции ловить легендарных животных – все они, разумеется, возвращались ни с чем – и привечал при дворе шарлатанов, годами пытавшихся создать эликсир бессмертия из костного мозга журавля, толченых рогов оленя и тому подобных неаппетитных ингредиентов; толку от этих эликсиров было не больше, чем от чайного гриба – Токхын медленно, но неумолимо старел. И своей блестящей военной карьерой в Чхонджу Гэрэл был отчасти обязан тому, что помешанный на всяческой мистике император был одним из тех, кто верил в его сверхъестественное происхождение и считал его существом исключительным… Но критиковать Токхына в письме, которое ему и предназначалось, было бы по меньшей мере неразумно.
Архитектура Рюкоку напоминает юйгуйскую, но более
