спутников.
– Впрочем, не секрет, что у нас сложное отношение к вашим соотечественникам, так что вряд ли стоит верить глупым слухам, – сказал правый министр. – Злые языки болтают, что сила и храбрость заменяют им ум, но это, конечно, вовсе не так.
Его легкая улыбка не очень-то сочеталась со смыслом произнесенных слов.
Вот это уже могло быть обидно, если бы Гэрэл испытывал гордость за Чхонджу, но он ее не испытывал. Если речь шла о Чхве Минсу, представителе одной из знатнейших семей Чхонджу, то Гэрэл не сомневался, что конкретно этот слух был чистой правдой – тупой боров путал даже простые иероглифы.
– К своему стыду, должен признать, что соотечественники действительно нечасто утруждают себя наукой, – суховато ответил Гэрэл. – Впрочем, это личное дело каждого.
– Вы, должно быть, очень способный человек, раз знания даются вам легко, – сказал министр.
Его слова были вежливы, но полны яда. Гэрэл обнаружил, что получает определенное удовольствие от манеры общения обитателей дворца. Слова тут всегда означали что-то другое, не то, что произносилось. Насколько все скучнее обстояло в Чхонджу: грубость, как и ненависть, была простой и откровенной. А здесь – люди будто постоянно исполняли вокруг друг друга танец, не то желая ударить, не то просто оценивая противника… Гэрэл умел держать себя в руках, слыша обидные выпады, умел и сам шутить так, что собеседник бледнел и умолкал. Чаще всего требовался лишь пристальный взгляд, его внешность делала остальное. Он выдержал небольшую паузу, рассматривая министра холодными противоестественно голубыми глазами, а затем растянул губы в почти приветливом оскале и сказал:
– Должно быть.
Этого оказалось достаточно, чтобы министр испуганно сжался и ничего больше не сказал.
– Знания никому не даются легко, – сказал Юкинари, восстанавливая в беседке мир: эта короткая фраза прозвучала так властно, что переругиваться больше никто не осмелился.
– Мне показалось, вы как раз из тех людей, кто все схватывает на лету, – сказал Гэрэл все еще немного желчно.
В самом деле, есть хоть что-то, чего молодой император Рюкоку не умел бы? Красив, умен, талантливый правитель… Превосходно играет в «Туман и облака»…
– Нет. Было бы здорово, если бы все давалось мне без труда – я бы тогда лучше высыпался и больше отдыхал, – усмехнулся Юкинари. – Но это не так…
Он поколебался, будто не был уверен, что хочет что-то сказать, но наконец признался:
– Помните, вы на празднике Семи Осенних Трав похвалили мои стихи… На самом деле я не заслужил этой похвалы. Я совсем не поэт, у меня нет таланта мгновенно придумать красивые строки, вдохновляясь моментом, – мне приходится заранее сочинять и держать наготове стихотворения на разные темы, их даже нельзя назвать моими в полном смысле слова… Вот Асикагэ – вы видели его на празднике, он служит в архиве – действительно талантлив, а я… я просто много читаю. Собираю эти стихи из чужих, словно мозаику из кусочков. Может быть, придворные уже это заметили и продолжают хвалить их лишь из сочувствия.
– Свои костюмы и прически вы тоже заранее придумываете? – пошутил Гэрэл – и, похоже, угадал, потому что покрывало на лице Юкинари качнулось, будто он хотел что-то ответить, но промолчал.
Гэрэл представил, как Юкинари, сосредоточенно нахмурившись, набрасывает схемы нарядов на разные случаи жизни, но эта мысль вовсе не показалась ему забавной. Он увидел Юкинари с новой стороны, только сейчас осознав, что его совершенство – результат постоянной упорной работы. Гэрэл понял, что был неправ, осуждая рюкокусцев за их продуманные до мелочей наряды, безупречную ухоженность и тщательный выбор поведения и слов. В этом была некоторая искусственность – да; но все это также означало и гигантское трудолюбие…
– Я думаю, что старание недооценивают, оно заслуживает больше уважения, чем талант. И стесняться его уж точно не стоит.
Юкинари увидел, что Гэрэл говорит искренне, и с благодарностью сказал:
– Согласен. Расскажите, когда и почему вы решили научиться читать?
От этого вопроса Гэрэл растерялся. А когда он не знал, что сказать, то закрывался – ощетинивался, начинал говорить холодно и грубовато.
– Знания и мне давались нелегко, а письменность – особенно. Я начал учить иероглифы слишком поздно, мне было около восьми лет, поэтому я посвящал обучению много времени ежедневно, – неохотно признался он. – Поэтому и сейчас стараюсь находить время для этих дел. Простите, больше мне нечего рассказать.
Он не хотел обидеть императора невежливостью, но не был мастером светских бесед, да и не годилось его детство в качестве темы такой беседы. Тем более в присутствии министра и главы Ведомства Налогов.
…Чертовски нелегко давались ему знания. Но без них он бы просто не выжил. Он вспомнил себя в семь лет, и воспоминание трудно было назвать приятным: щуплый, недокормленный мальчик-слуга с желтыми волосами и странным лицом, плохо говоривший на языке Чхонджу. Каждый день приносил ему новый урожай синяков, поскольку он, ясное дело, был жертвой всех уличных задир. Он молча глотал слезы, пытался давать сдачи – поначалу без особого успеха – и учил местный язык. Хозяин разрешил Гэрэлу посещать уроки вместе с его собственными детьми – за это, конечно, следовало благодарить маму. Правда, ему запретили открывать рот, он должен был только молчать и слушать – и вообще вести себя как можно незаметнее, – но он был благодарен и за это. Если поначалу Гэрэл дрался с обидчиками отчаянно, без правил, царапаясь и кусаясь, как уличная кошка, то потом додумался наблюдать за тренировками хозяйских детей. Во все глаза следил за движениями, которые показывал учитель борьбы, а потом пытался использовать в драках эти приемы. А самое главное – у хозяина была библиотека, и Гэрэл днями напролет просиживал там, постигая смысл похожих на диковинных насекомых знаков, придуманных в Стране Черепахи, и науку, которую они скрывали. В конце концов травить его стало бесполезно: он заговорил на чхонджусском получше большинства местных, научился бить больно, а издеваться весьма изощренно. Со временем даже завоевал уважение других детей: оказалось достаточно пару раз придумать хороший план кражи и перехитрить городских стражников…
Он бы предпочел корпеть над стихами, заниматься финансами и составлять наряды, даже если бы это означало недостаток сна. Впрочем, спорить с Юкинари, чья жизнь труднее, он точно не собирался.
(Ему вспомнилась метафора императора с ящиками. «А что, если жизнь вовсе не должна быть непрерывным тасканием тяжестей?..»)
Император смотрел на него и, похоже, пытался догадаться, о чем он
