десять тысяч, сто тысяч кочевников, но не в его силах было отомстить тому, что осталось в прошлом.
Потом он хотел власти. И добился в этом недюжинных успехов. Но власть, как и месть, оказалась плохим лекарством от одиночества и ненависти к самому себе.
Мечтал ли он о чем-нибудь кроме этого? Да, наверное, но очень давно. Сейчас он повзрослел и изверился.
Гэрэл не стал ничего отвечать, решил подождать, пока Юкинари скажет еще что-нибудь.
Тот поколебался и, видимо, решил быть искренним до конца:
– Знаете, о чем мечтаю я? Я мечтаю объединить Срединные государства. Хочу, чтобы больше не было войн. Я верю, что возможно создать страну, которой никогда не было, где будут править разум, свобода, красота и закон, а не страх, деньги и предрассудки. Где каждого будут оценивать по его достоинствам. Где любой крестьянин будет иметь возможность обучаться всему, чему хочет, а затем пройти проверку на умения и таланты и, быть может, дослужиться до самых высот.
– Но ведь у вас есть экзамен на чин, как в Юйгуе.
– Есть. Только ни для кого не секрет, что это пустая формальность. Должности получают только выходцы из знатных семей. Можно переставить слова местами: все выходцы из знатных семей получают должности – и неважно, заслуживают они их или нет. А у простых людей нет возможности не то что участвовать в экзамене, но и вообще чему-то учиться. Вы сами сказали: в моей стране быть девчонкой из бедного квартала – это до самой смерти… Но я верю, что когда-нибудь этот экзамен будет абсолютно честным. И женщины тоже смогут – и не только смогут, но и захотят – принимать в нем участие. Как в Юйгуе. Император будет сам задавать вопросы экзаменуемым. И у власти будут стоять только те, кто способен мудро ею распорядиться. Мало того, народ будет сам выбирать себе правителя… Я не хочу говорить: я создам страну, где все будут счастливы – горе и счастье в руках самого человека. Но я хочу создать страну, где у людей, по крайней мере, будет больше возможностей стать счастливыми, чем есть сейчас.
Гэрэл слушал его с холодной улыбкой.
– А вы, оказывается, тот еще идеалист. Впрочем, оно и неудивительно – вы еще так юны…
Юкинари было двадцать два, и он был всего на шесть лет младше самого Гэрэла. Но Гэрэл вовсе не был уверен, что ему хочется слушать то, что император намеревается ему сказать, и желал остановить его, пускай даже ценой грубости и глупого высокомерия; но Юкинари все понимал, иногда даже больше, чем нужно – поэтому замечание насчет возраста пропустил мимо ушей, а сам продолжал:
– Можете сколько угодно говорить, что я наивен и такого никогда не будет. Я и сам иногда думаю так, поэтому раньше боялся озвучить эти мысли даже самому себе, не то что поделиться ими с другими. Но теперь я увидел вас и понял, что вы тоже думали об этом. Вы, как и я, видели Юйгуй и знаете, как прекрасна может быть страна с разумными правителями, справедливыми законами, богатыми жителями…
– Так, может, не будем мешать Юйгую и дальше господствовать над миром? – с ехидцей сказал Гэрэл.
– И высасывать соки из других стран, как он делал на протяжении последних сотен лет? Я не идиот, господин генерал, я понимаю, что счастье Юйгуя дорого обходится остальным странам. И все же верю в то, что возможно привести другие страны к такому же процветанию, но не ценой угнетения друг друга. Надо только понять – как. Наш мир, столетиями барахтавшийся в бесконечных войнах, – в нем все неправильно, чудовищно, нечестно, несправедливо; мир не должен быть таким, его будто давным-давно кто-то сломал… Но я верю, что его можно починить. И вы хотите того же, правда? Хотите изменить его к лучшему, хоть и действуете довольно неприглядными методами… Мы с вами связаны. Вы ведь тоже это чувствуете? Это как память о чем-то несуществующем. Ложная тоска по иному, никогда не существовавшему миру.
Гэрэл вздрогнул, поднял руку, словно собираясь остановить его, однако ничего не сказал.
– Как фантомная боль… – безжалостно продолжал император. – Но что, если набраться смелости и поверить, что такой мир – правильный – может существовать?
– Если тебя будут уверять, что есть только этот мир – не верь…
– Мама, ну что ты опять… – говорит он с легким раздражением.
Она улыбается с виноватой нежностью. Худенькая, ломкая, прозрачно-голубые глаза, как всегда, смотрят куда-то мимо его лица, как будто видят что-то, незримое ему.
– Прости… Не такая мать тебе нужна – не такая слабая, не… полоумная – так они говорят, да? Но понимаешь, даже если те миры – выдумка, это единственное хорошее, единственное красивое, что у меня есть. Они – и еще ты, Гэрэл…
Он вздыхает, усаживается рядом с ней, накрывает ее руку своей. Ему больно смотреть на нее, но он рад, что она хоть ненадолго вспомнила о его существовании.
– Ох, мама…
Она стискивает его руку.
– Мой Гэрэл… Ты, должно быть, ненавидишь меня за то, что я дала тебе жизнь – привела в этот ад. Я трусиха. Я просто хотела разделить с кем-то свое одиночество. Прошу, не презирай меня за слабость…
– Я не презираю, мама, как ты могла такое…
– Я знаю, что должна жить этим миром. Но ведь, понимаешь, человек, который оказался в тюрьме, будет пытаться из нее выбраться… Разве это слабость, что я продолжаю думать о доме, который остался за тюремной решеткой?
Он мотает головой. Не знает, слабость это или нет. Он просто хочет видеть ее здоровой и счастливой.
– Там хорошо… – шепчет она. – Если бы наш мир стал хоть немного похож на тот, откуда я пришла, счастливых людей было бы куда больше… Вот бы я могла показать тебе, Гэрэл! Там каждый может стать тем, кем хочет. Народ сам выбирает себе правителя. Там нет ни рабов, ни господ, а работа – радость, а не тяжелый труд, и никто не принуждает женщин выходить замуж за тех, кто им не по сердцу, или торговать своим телом, и даже у самых бедных людей достаточно денег, чтобы не умереть от голода…
– И войн тоже нет?
Мать задумчиво потирает висок тонкими пальцами.
– Не знаю… Не помню… Наверное, нет…
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Как вообще можно
