от этого навязчивого, дурного ощущения, которое не давало покоя.
«Не думай даже, что я позволю тебе вот так просто скрыться от меня, Бернар...Не думай, что я отстану...»
Внезапно ветер с такой дикой, неистовой силой завыл в узком проулке, словно на него внезапно набросилась огромная стая голодных, озверевших волков. По широкой спине юноши противно пробежали крупные мурашки, заставляя вздрогнуть. Бернар сильно нахмурился, невольно замедляя быстрый шаг. Он отчётливо, каждой клеточкой кожи, чувствовал, как прямо между лопаток неприятно жжёт. Он инстинктивно, почти резким, нервным рывком обернулся назад, напряжённо вглядываясь в пустоту позади себя. Но улица была абсолютно безмолвна и пуста. Ни одной живой души, ни малейшего движения в глубокой, зияющей темноте теней. Тихо. Так неестественно, пугающе тихо, что слышен был лишь одинокий, заунывный вой ветра, но навязчивое, сверлящее ощущение чужого взгляда никак не покидало его, продолжая неотступно сверлить затылок, не давая покоя. Он медленно, очень медленно повертел головой, внимательно, с подозрением вглядываясь в каждую тёмную амбразуру, в каждую узкую дверную щель, каждое окно.«Наверное, это просто играет моё уставшее воображение», — попытался он неубедительно убедить самого себя, с силой сжимая ладонями виски, где бешено пульсировала кровь.«Нужно поскорее со всем этим разобраться и... снова увидеть её». Юноша с силой повёл напряжёнными плечами, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту невидимую, давящую тяжесть, и снова решительно зашагал вперёд, до боли сжимая огромные кулаки, пытаясь во что бы то ни стало выбросить из головы это навязчивое, тревожное чувство.
Вот наконец и нужная дверь. Старая, облупившаяся краска на ней сейчас казалась особенно мрачной. Маленькие медные колокольчики, висевшие над входом, всегда приветствовавшие посетителей веселым перезвоном, сейчас жалобно, надрывно звякнули, когда он толкнул дверь плечом. Внутри маленькой, всегда такой уютной лавки было непривычно мрачно, пусто и зловеще. Одна единственная деталь тут же больно кольнула его прямо в сердце — повсюду, в каждом углу, стояла абсолютная тишина. Часы на стене, которые всегда тикали с уютной настойчивостью, молчали. Не скрипели половицы под ногами. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким. Эта тишина невыносимо давила на уши, на грудь, на виски, тяжелым грузом оседая внутри. Она заставляла и без того встревоженное сердце биться ещё чаще, ещё беспорядочнее, готовым выскочить из груди. В самом низу живота замер огромный, ледяной ком предчувствия неминуемой беды. Сделав ещё один шаг вглубь лавки, он замер, прислушиваясь, и именно тогда почувствовал его.
Запах.
Слабый, едва уловимый в этом спёртом, затхлом воздухе, но такой знакомый, до тошноты, знакомый каждому, кто хоть раз бывал в настоящем бою. Сладковатый, приторно-тяжёлый и отчётливо металлический, въедливый запах — тот самый, что оставляет после себя свежая, только что пролитая человеческая кровь.
Маленькая, когда-то до уютная и всегда пахнущая сушёными травами и старыми
