шейки были неестественно вывернуты, а круглые, остекленевшие глаза-бусинки, казалось, всё ещё были наполнены ужасом и смотрели прямо на него.
С каждым новым шагом в самую глубину разгромленной лавки этот страшный, тошнотворный запах крови становился всё ярче, всё отчётливее. Он висел в воздухе густым, сладковатым туманом, пронизывая насквозь, въедаясь в ткань его одежды и пропитывая собой каждую клетку лёгких, не давая вздохнуть полной грудью. Бернар мысленно, с отчаянием молился, взывая ко всем богам, каких только знал, умоляя их, чтобы Саймон остался жив. Когда он наконец, с трудом переставляя непослушные ноги, пробрался в самый конец небольшого магазина, силы разом покинули его, и он обессиленно рухнул прямо на колени. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а сам он не мог больше пошевелиться, не в силах издать из пересохшего горла ни единого, даже самого слабого звука. Около прилавка, среди белых перьев и огромных, тёмных, почти чёрных луж крови, неестественно раскинувшись, неподвижно лежал Саймон. Его бледные веки были сомкнуты, а из широкой груди, чуть левее самого центра, торчала чёрная, резная рукоять кинжала. Густая, алая кровь медленно, но всё ещё, по капле, сочилась из глубокой раны, тонкой, извилистой змейкой растекаясь по неровному полу. Бернар не мог выдавить из себя ни единого слова, чувствуя, будто его со всего размаху, с чудовищной силой огрели тяжёлой кувалдой прямо по голове — острая, почти невыносимая физическая боль мгновенно пронзила виски насквозь, а перед глазами всё вдруг поплыло, закружилось в какой-то белой, слепящей пелене, сквозь которую он с трудом различал очертания предметов. Но вдруг, совершенно неожиданно, окровавленная грудь Саймона слабо приподнялась, и из его приоткрытого рта вырвался тонкий, хриплый, свистящий, едва слышный вдох. Бернар подорвался с колен и в то же мгновение оказался рядом и склонился над ним. Он изо всех сил прижал свои огромные, дрожащие ладони прямо к ране на его груди и отчаянно пытался остановить эту проклятую кровь, но она, назло всем его усилиям, горячими, липкими, неудержимыми потоками всё равно просачивалась сквозь крепко стиснутые пальцы, стекая по дрожащим запястьям.
Саймон медленно, с трудом разлепил тяжёлые веки, и острая судорога боли исказила его измождённое, осунувшееся лицо, неестественно бледная кожа на острых скулах до предела натянулась, безжалостно обнажив под собой жутковатые, отчётливые контуры черепа, проступающие сквозь неё. Он с огромным, видимым трудом перевёл свой затуманенный, уже почти угасший, мутный взгляд на склонившегося над ним Бернара, и тогда его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слабую улыбку. Мужчина, несмотря на всю эту боль и близкую, неизбежную смерть, был по-настоящему счастлив увидеть его в последний раз.
— Саймон... Держись, пожалуйста, прошу тебя, держись изо всех сил! Я сейчас, я обязательно помогу тебе, я сейчас позову кого-нибудь на помощь! — голос Бернара дрожал, срываясь на хриплый, отчаянный, полный слёз шёпот, и он, не помня
