себя, лихорадочно, безумно закрутил головой по сторонам, отчаянно высматривая хоть кого-то живого, но вокруг царила лишь всё та же тишина, которую нарушали сейчас только его собственное, рваное, прерывистое дыхание да редкие, булькающие хрипы Саймона, что вырывались из его груди с каждым новым вздохом.
Кровь продолжала медленно, но неумолимо сочиться сквозь пальцы, но Бернар ни на секунду не ослаблял своей хватки, с какой-то безумной, отчаянной силой вжимая дрожащие ладони в рваную, мокрую плоть, словно мог одной лишь своей волей, одним желанием удержать ту самую жизнь, что с каждой секундой стремительно убегала прочь.
«Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Только не он!»
Юноша из последних сил отказывался признавать очевидную, страшную правду. Саймон вдруг слабо, едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы, и его пальцы с поломанными ногтями прерывисто дрогнули, медленно поднимая непослушную ладонь. Каждое это крошечное движение давалось ему трудно, безжалостно отнимая последние, жалкие крохи сил, что ещё теплились в его теле, и как только его дрожащая рука хоть чуть-чуть приподнялась, густая, тёмная кровь из раны под прижатыми ладонями Бернара вдруг хлынула наружу с новой, просто пугающей, неудержимой силой, заливая всё вокруг.
— Саймон, тебе сейчас нельзя двигаться! Лежи смирно, пожалуйста, умоляю тебя! — с отчаянием в голосе произнёс он.
Глаза Саймона, ещё совсем недавно такие ясные и живые, вдруг резко потемнели, зрачки неестественно расширились, жадно поглощая последние остатки тусклого света. Он медленно, дрожащей от слабости рукой провёл ладонью по небритой щеке Бернара.
— Это... уже совершенно бесполезно, мой мальчик... — едва слышно, на одном лишь последнем, свистящем выдохе прошептал он.
Ладонь Бернара судорожно, до боли сжала холодную руку Саймона, он отчётливо чувствовал, как тот слабый, едва уловимый, затихающий стук жизни с каждой секундой становится всё тише, всё глуше, вот-вот и вовсе замрёт навсегда. Горячие, обжигающие слёзы жгли воспалённые глаза едким, невыносимым огнём, застилая весь окружающий мир мутной, расплывчатой пеленой, сквозь которую ничего не было видно, но он изо всех сил стиснул челюсти и не дал им скатиться по щекам, проглотив эту боль внутрь себя. Его собственные руки предательски, мелко дрожали, выдавая всё внутреннее напряжение, но он ни на секунду не разжимал побелевших пальцев, боясь, что именно это прикосновение — последнее, что ещё хоть как-то связывает уходящего Саймона с этим жестоким миром.
Старик вдруг слабо дрогнул всем телом. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его сухие, до крови потрескавшиеся, уголки губ.
— Сынок... — прошелестел он едва слышно, и его внезапно осипший, севший голос был сейчас таким тихим, таким невероятно хрупким, что больше всего напоминал лёгкий шелест сухих листьев под ногами случайного прохожего.
Бернар услышал, и вдруг всем своим существом почувствовал, как в самой глубокой, потаённой глубине его груди что-то с оглушительным, неслышным миру грохотом внезапно обрывается и стремительно падает в чёрную, бесконечную бездну, из которой уже нет возврата. Саймон повернул голову, и его уже заметно потускневший,
