Сломанный мир - Анна Мори

это ощущение чужого пристального взгляда за плечом, ощущение чего-то мерзкого, гнилого… И запах. Две ниточки запаха, теперь он отчетливо чувствует обе: пряный, перечный запах яогуай и кровь. Как в той клятой пещере безумной Оэлун. Чудо и смерть всегда идут рука об руку.

Он слышит шорох прямо за спиной. Можно проснуться. Как он обычно и делает, когда ему снятся подобные кошмары: это несложно, когда знаешь, что спишь, а в такие моменты он всегда знает.

Тело, как обычно, наливается тяжестью от страха – ни закричать, ни вздохнуть. Просто невыносимо чувствовать спиной холод этой темной фигуры, взгляд ее мертвых глаз.

Можно проснуться… Но он не просыпается. Не оборачиваясь, терпит, стиснув зубы.

И ждет.

И чувствует, как ложатся на шею холодные неживые пальцы.

Ласково проведя руками по плечам, тень обходит его – доски пирса поскрипывают под ее ногами, – и он наконец видит ее лицо. Он знал, чье это будет лицо, вот только был уверен, что увидит черные дыры вместо глаз и гниющие или рассыпающиеся в прах губы.

Пятнадцать лет он набирался мужества, чтобы прямо взглянуть на это лицо, а оно совершенно обычное. Такое же, как в воспоминаниях. Такое же, каким было в детстве. Мамино лицо, вовсе не окровавленная морда чудовища.

Мама улыбается, положив руки на его плечи.

Гэрэл молча смотрит прямо в ее добрые голубые, как луговые цветы, глаза. Она красивее всех на свете, его мама. Впервые мамино лицо не ускользает, не расплывается, как прежде в памяти: он видит его четко, как под увеличительным стеклом. Сейчас она выглядит младше его, ей не дашь больше двадцати, и все равно он поражается, как сильно это лицо похоже на его собственное. Мамины волосы – эти фантастические, невозможные в Срединных Государствах белокурые пряди – собраны в косу. Светлая кожа, россыпь едва заметных веснушек на переносице. Все, что у нее было, она отдала ему, даже внешность.

Ее губы чуть подрагивают, будто она пытается найти нужные слова и не находит. А может, просто нет таких слов. Он и сам ведь десятки раз представлял себе встречу и каждый раз не мог придумать, что же сказать: мама, прости, прости меня, я так виноват, я не уберег тебя, я пытался отомстить за тебя всему миру, но не смог, и стать таким человеком, каким бы ты хотела меня видеть, тоже не сумел…

– Мне тебя не хватает, мама, – в конце концов говорит он просто.

Она кивает, и ее голубые глаза наполняются слезами.

– И мне тебя, мое сердечко.

– Мы когда-нибудь встретимся?

– Обязательно. Но не в привычном нам облике. Может, я стану бабочкой или галькой на дне ручья – или у меня даже получится родиться пышным зеленым деревом…

– Я узнаю тебя, как бы ты ни выглядела. Ты станешь самым красивым деревом в лесу, мама, и в твоей кроне всегда будут петь птицы.

Она улыбается, не отрывая взгляда от его лица, словно боится не успеть насмотреться.

– Да. Но не торопись приблизить нашу встречу, Гэрэл. У тебя еще осталось незаконченное дело в этой жизни.

– Ты знаешь?.. – со смущением спрашивает он.

– Ты нашел друга, – кивает мама.

– Я нашел человека, слишком хорошего для этого сломанного мира… похожего на тебя. И потерял его – как и тебя. Даже хуже: тебя я всего лишь не спас, а его погубил сам.

– Нет, – говорит она. – Ты совершил ошибку… Огромную, ужасную ошибку. И Юкинари уже никогда не будет таким, как раньше. И ничто не будет как раньше. Но не все потеряно.

– Он умер, мама.

– Смерти нет, – строго говорит она. – Иначе мы не говорили бы сейчас с тобой. Есть только любовь. Никогда не забывай об этом, мое сердечко. Любовь и свет. И золотая рожь, и мшистый осенний лес, и морской прибой, и звездное небо, и сливовый цвет. Жизнь – не кара, даже если порой кажется, что нет ничего, кроме боли и пустоты. Жизнь – счастье, и она становится счастьем вдвойне, если есть с кем разделить ее. И я хочу, чтобы тебе довелось узнать, каково это. Спаси того, кого ты еще можешь спасти.

– Я не думаю, что могу кого-то спасти, мама. Посмотри… – Он кивает на окружающий их угрюмый скалистый пейзаж. Взгляд задерживается на дохлой чайке, которую волны пригнали к берегу и раз за разом яростно бросают на камни. – Вот такой он, мой мир. Я дурной человек. По-настоящему дурной. Не такой, каким ты учила меня быть.

Но мама лишь пожимает плечами, будто не понимая, о чем он говорит.

– Я разве учила тебя жаловаться? – она качает головой. – Ну и ну. Ребенком ты был храбрее. Попробуй пойти и поискать, вдруг все-таки найдется и что-нибудь кроме мертвых птиц? Мир-внутри-сердца всегда больше, чем кажется поначалу. Вернее, вовсе и нет никаких отдельных миров – всюду двери, а не стены, и дотянуться можно до любого сердца… Осмотрись тут, мое сердечко. Вон, лодку видишь?

Лодку он увидел еще в первый визит сюда. Она по-прежнему качается на воде возле пирса. В нее успело набраться некоторое количество воды, но она кажется довольно крепкой. И что с ней делать? Попробовать исследовать окрестности? Но он откуда-то твердо знает, что за самым последним островом, где море сливается с небом, ничего нет, мир обрывается.

Он так и говорит:

– Но за горизонтом же ничего нет. Край света.

– Это правда. В каком-то смысле, – неохотно признает она. – Но край или не край, а лодка тут не просто так. Тебе нужно пересечь это море. Ты ведь уже сам все понял, да?

– Не все. Никто так и не ответил мне, откуда берутся Чужие, и правда ли, как говорит Господин Лис, что мир – одна из чашек на подносе…

– Одна из… чашек? – мама прыскает в ладошку и кажется в этот момент юной-юной, совсем девочкой.

– Это правда? – серьезно спрашивает Гэрэл. – Куда мы попадем, если пересечем Пустоши? Или никуда не доберемся, погибнем в пути?

Мама тоже становится серьезнее.

– У Пустошей странные законы. Делай, что подсказывает чутье. Сам знаешь, сколько путников там полегло – только высушенные солнцем косточки и остались. Но ты особенный, мое сердечко. Ты можешь ходить между мирами. Я ведь отдала тебе все, что у меня было… А Пустоши могут добавить ту