Сломанный мир - Анна Мори

– Вы знаете, кто я такой? – спросил Гэрэл.

– Вся земля Солнечной Птицы знает, кто ты такой, убийца, – выплюнул один из юношей. На вид ему было двадцать с небольшим. Гэрэл помнил первенца Оэлун крошечным краснолицым комочком – он появился на свет незадолго до того, как семилетнего Гэрэла и его мать продали в Чхонджу, и все же память сохранила имя мальчика: Цагаан-тайджи. – Посмотрите! – это уже не Гэрэлу, а обступившим их солдатам. – Кому вы служите – этому уроду?! Да он же даже не человек!

– Тех несчастных в пещере вы тоже истязали потому, что не считали людьми? – спросил Гэрэл.

– Мы делали это, чтобы стать сильнее. Чтобы иметь возможность защитить нашу землю от тебя и таких, как ты. Это ты в ответе за их смерть!

Всех их коснулась тень безумия Оэлун, все они были причастны к пыткам Чужих. Все племя. Нелюди… Застарелая ненависть к кочевникам поднималась в нем темной волной. Перед глазами все еще стояли бурые пятна на стенах пещеры и лицо Оборотня, когда его вынесли на свет.

– А что насчет их детей? – спросил Гэрэл, стараясь говорить спокойно.

У Цагаана-тайджи и тут был наготове ответ:

– Этих мы убивали, чтобы они не стали такими, как ты.

Один из его братьев, заметив изменившееся лицо Гэрэла, с отчаянной храбростью юности добавил:

– Каково знать, что все твои сородичи передохли в муках?

Какое, оказывается, острое, почти болезненное наслаждение может принести ощущение чужого горла под пальцами… Мальчишка захрипел, от него плеснуло волной животного страха.

– Пощади! Я ведь тоже ребенок Чужого… Мой отец – мудрый Наран! Мы с тобой одной крови!

– Выходит, тех людей, которых вы держали в пещере, ты тоже считал родней?

Юный кочевник молчал. Может быть, просто не мог ничего сказать из-за впившихся в горло пальцев. Его била дрожь. Впрочем, Гэрэл и так знал, что он сейчас неприятен на вид: волчий взгляд, кривая усмешка-оскал.

– И каково же было подвешивать к крюку свою род… – начал он и осекся, встретившись взглядом с Юкинари. Мертвец сидел неподалеку от связанной Оэлун, смотрел, как всегда, безразлично, но в памяти Гэрэла вдруг всплыло: «Я восхищаюсь вами, потому что вы никогда не были по-настоящему жестоки – не более, чем требовала необходимость…»

Непрошеное, совершенно не нужное сейчас воспоминание – так некстати… «Зачем ты это сказал, Юкинари? Ну какого демона? Это ведь неправда – и никогда не было правдой…»

И все-таки – убрал руку и даже подавил желание брезгливо вытереть ее о штаны. Почти спокойно спросил:

– Какие еще племена в союзе с Оэлун?

Мальчишка согнулся в кашле. Вместо него ответил старший, Цагаан:

– Улус Тумур-хана и род Цэлмэг-хатун… Все они пойдут под твою руку, если ты будешь милостив. Господин, пощади моего брата, он сказал не подумав. Ему нет и пятнадцати…

«Дочери Рыжей не было и десяти», – подумал Гэрэл. Попытка надавить на жалость вызвала у него еще одну вспышку отвращения. Нападая на приграничные города, кочевники никогда не щадили ни детей, ни женщин.

Старший сын Оэлун ждал его ответа и смотрел с надеждой.

Гэрэл снова покосился на мертвеца. Тот уже отвел взгляд от него, но как будто замер, прислушиваясь. Словно ждал, что он скажет. Его лицо скрывала тень, и в какой-то миг Гэрэлу показалось, что это прежний, живой Юкинари следит за ним вполоборота и с тревогой хмурится: ну, что будешь делать? как поступишь?

«Тебе-то что? Разве тебя кто-то назначал моей совестью?» – с досадой подумал Гэрэл, но все-таки сказал:

– Я не казню никого, кроме вашей матери, потому что она безумна. А вы поклянитесь, что не нарушите мир с Чхонджу и больше не тронете пальцем ни одного Чужого.

Мальчишка с облегчением выдохнул. Братья нестройным хором поклялись, что не нападут на Страну Тигра и не причинят вреда ни яогуай, ни их отпрыскам. Гэрэл не особенно поверил их клятвам.

«Глупо. Как же глупо. Зачем я это сказал? Эти дикари не прощают слабости. Из волчат вырастут волки…»

Он снова бросил взгляд на Юкинари. Живой мертвец, почувствовав это, повернулся и посмотрел на Гэрэла долгим взглядом, но в его темных странных глазах не теплилось ни искры интереса.

Позднее, прислушавшись к себе, Гэрэл понял, что южане действительно больше не вызывают в нем злобы. Искры ненависти, которые тлели в нем все эти годы, после пещеры Оэлун-хатун вспыхнули и выгорели дотла. Да – кочевники были дикарями. Они ничего не умели, кроме как убивать и грабить. Они причинили ему много зла. Они почти наверняка нарушат клятвы о мире. Но все это больше его не касалось.

Всепрощающая доброта матери всегда казалась ему слабостью, но, может быть, он все это время ошибался, а она была права – то, что не под силу изменить, остается лишь принять.

«Не держи в себе зла, его и так слишком много на свете, – говорила она ему. – Пусть другие ненавидят, а ты – прощай. Поболит – и выйдет».

Простить… Это слово было неуместно по отношению к тому, что он увидел в пещере.

Но, может быть, тут подошло бы слово «смириться».

Рыжая выжила. Ее раны затягивались с нечеловеческой быстротой. Через неделю она уже могла ходить, опираясь на палку. Правда, с ее лица не сходило выражение безразличия.

– Что ты будешь делать? – спросил он ее.

– Если бы я могла помочь тебе с поисками, я бы помогла. Но у меня нет ответов на твои вопросы.

– Ничего. Для начала постарайся выздороветь.

Они сидели на склоне горы и смотрели вниз на степь, которую до самого горизонта покрывали цветущие ярко-красные маки, и еще какие-то маленькие желтые и синие цветочки были там. Рыжая сказала правду – степь весной была очень красива.

– И еще постарайся не сжечь этих людей. Я заключил с ними мир.

Он шутил, но она не улыбнулась.

Марево сна – вязкое, как болото.

Он снова стоит на деревянном пирсе в промокших насквозь сапогах, чувствует на щеках соленые брызги, смотрит, как серые волны накатывают на темные скалы. Это тот самый, уже знакомый не то сон, не то явь, который Господин Лис назвал его миром-внутри-сердца.

Но сейчас Гэрэл не чувствует себя здесь как дома, потому что сон похож одновременно и на кошмар – на один изтех самых кошмаров, что преследовали его с тринадцати лет.

Опять