Сломанный мир - Анна Мори

Тонкие красивые пальцы Нарана схватили его за шею и дернули вверх, ставя на колени. Гэрэл был полон решимости сопротивляться, но тело отказалось слушаться, руки и ноги стали будто чужие.

А потом Гэрэлу в затылок словно ввинтился наточенный железный прут, и он закричал…

Он не знал, сколько это продолжалось – ему показалось, вечность, но, возможно, прошла всего секунда. Потом темная тень – мертвец – отделилась от противоположной стены и бросилась на шамана. Наран потерял концентрацию, его железная хватка отпустила сознание Гэрэла.

Он упал. Сил хватило только на то, чтобы отползти в сторону. Его трясло, он покорно ждал, когда его наконец-то вырвет.

Шаман и мертвец боролись, катаясь по полу. Наран пытался применить силу на Тени, но у него не получалось.

– Что… что ты за тварь такая? – вырвалось у него. – У тебя нет души, вместо нее будто колодец темный…

Гэрэл собрал все силы, что у него остались, поднялся – ноги едва держали – и сделал шаг к Оэлун. Оэлун-хатун не смотрела на него в этот момент, она в растерянности наблюдала за дракой, не понимая, что происходит – еще не верила, что ее всесильное оружие может подвести. Только благодаря ее замешательству Гэрэлу удалось приблизиться незамеченным и дотянуться здоровой рукой до висевшего у ее пояса кинжала. Он не то чтобы схватил Оэлун – скорее, рухнул на нее, придавив к полу пещеры своим весом, и прижал лезвие к шее. Оэлун дернулась и тут же испуганно замерла, когда по шее побежала струйка крови.

– Я сейчас убью твою хозяйку, Наран, – сообщил Гэрэл катавшемуся по полу клубку. По правде говоря, он не был уверен, что это сработает: если Оэлун-хатун заставляет Чужого служить себе силой, ее смерть лишь обрадует его. Но клубок остановился. Наран перестал сопротивляться и дал мертвецу заломить себе руки за спину. Он бы мог, наверное, снова протянуть невидимый железный прут к разуму Гэрэла и попытаться убить его, но слишком боялся, что тот за эту секунду все же успеет причинить вред Оэлун.

– Прости, что подвел тебя, Оэлун, – тихо сказал яогуай, и это прозвучало вовсе не как обращение к хозяйке.

И в этот момент Гэрэл понял, что Нарана привязывал к Оэлун вовсе не страх. И не ненависть к чхонджусцам, не жажда мести заставляли его служить ей. Все, что она приказывала, он делал из любви к ней. И все эти годы терзал и убивал себе подобных – из любви…

«Недолго же ты скорбела по мужу», – хотел сказать Гэрэл Оэлун, но даже после всех мерзостей, что сделала эта женщина, такое оскорбление показалось ему слишком мелочным. В глазах Нарана плескалась тревога за Оэлун, она же смотрела на него спокойно, без страха. Кому-то эта пара показалась бы смешной: прекрасный, вечно молодой яогуай и обезумевшая стареющая женщина – но Гэрэлу не показалась. На миг он даже посочувствовал Нарану, потому что ему это было понятно: если любишь – то, что бы ни делал любимый человек, даже если бы сошел с ума и задумал разрушить мир до основания, это не будет иметь ровно никакого значения, потому что без него никак…

И в то же время… Он верил – нет,знал – что любовь и почтение делают людей лучше. Пока рядом тот, кто действительно важен, человек сам хочет быть лучше, перестает ощущать себя уродом и видит перед глазами символ всего самого хорошего в жизни. Любят не просто так, любят именно за это, Гэрэл был уверен. Наверное, Наран и Оэлун стали любовниками давно, когда ханша еще не была безумна; его восхитила ее храбрость, ее сила, может быть, даже горевшее в ней пламя ненависти… Должно быть, он все еще видел ее прежней, не замечая, что от той девушки, которую полюбил когда-то, осталась лишь пустая скорлупка цикады.

Яогуай смотрел только на Оэлун, все его внимание было поглощено прижатым к ее шее кинжалом, и благодаря этому Наран не заметил шевеления за спиной, в дальнем углу пещеры.

Не слышал, как Рыжая, освобожденная от кольца в стене, все это время тихо, медленно, упорно ползла к нему.

А когда заметил – было уже поздно: она вцепилась рукой в его волосы и одежду, и ее руки вдруг вспыхнули ярко, как десяток факелов, и Наран вспыхнул тоже. Тень быстро отскочил от Нарана, огонь почти не коснулся его.

Наран пытался освободиться, но Рыжая держала крепко. Он пытался ударить ее мысленным оружием, но от боли не мог сосредоточиться; пытался сбить с себя пламя – одежда горела на нем, роняя дымные клочья, – метался от стены к стене, кричал.

А Рыжая не кричала, молча переливая в мучителя всю ненависть, что успела накопить за два года плена.

Когда Оэлун-хатун близко рассмотрела черное обгоревшее тело Нарана, ее лицо сделалось усталым и старым. Кажется, она наконец-то поняла, что надеяться не на что.

Они вышли из пещеры все вместе. Мертвец вел упирающуюся Оэлун, Гэрэл тащил Рыжую. Ей огонь не причинил вреда, хотя вся ее одежда сгорела, а тело покрыла черная копоть. Впрочем, даже без ожогов ее тело уже давно превратилось в сплошную рану, и Гэрэл чувствовал, что даже сквозь плащ, в который он завернул ее, каждое прикосновение причиняет ей боль.

Мертвец подтащил Оэлун-хатун к краю скальной площадки у входа в пещеру. Площадка хорошо просматривалась снизу. Гэрэл протрубил в рог, когда сражающиеся подняли взгляды и кочевники увидели свою ханшу плененной, а чхонджусцы Гэрэла – живым, сопротивление быстро захлебнулось.

Когда они освободили и вытащили из пещеры Оборотня, он умер. Перед этим в последний раз пришел в сознание, открыл глаза, увидел над собой вместо закопченного потолка пещеры небо.

– Солнце, – сказал он. – Солнце…

И заплакал.

Его глаза снова закрылись – теперь уже навсегда, хотя слезы все еще текли по щекам. Последняя судорога изменений пробежала по его лицу, и оно застыло – одна бровь осталась густой, вторая стала тонкой и светлой, в волосах смешались черные, рыжие, золотистые клочья…

Рыжая лежала неподалеку, тоже подставив лицо солнечным лучам, и вроде как пока не собиралась умирать.

Солдаты подвели к нему нескольких знатно одетых молодых кочевников со связанными за спиной руками: сыновья Оэлун, которые должны были унаследовать после нее власть в улусе. Их мать сидела неподалеку, тоже связанная, следя за ним черными