Сломанный мир - Анна Мори

но нет, даже его больной разум не мог породить такой чудовищный кошмар – реальность оказалась страшнее. Видеть все это и чувствовать смрад, смешивающийся с чудесным пряным запахом, который с детства означал для него саму суть волшебства, было превыше его сил, хотелось убежать отсюда так далеко, как только можно. Но бежать было некуда.

Он нашел в темноте руку Юкинари и схватился на нее своей здоровой. Юкинари не возражал, его ладонь была прохладной и надежной. Гэрэл вцепился в нее, словно утопающий.

Шорох сзади заставил его вновь повернуться к Рыжей.

Та была жива, в сознании и не безумна. Она успела повернуться к ним лицом – неподвижно и внимательно смотрела на Гэрэла. Глаза у нее тоже были совсем нечеловеческие, янтарные, как два язычка пламени.

– Убей меня, – отчетливо произнесла она на языке кочевников.

– Никто не умрет. Я освобожу тебя, – сказал он, пытаясь понять, насколько сильно она изранена. Руки и ноги, по крайней мере, были на месте, но больше под запекшейся кровавой коркой, покрывавшей лицо и тело, ничего нельзя было рассмотреть.

– Как? Мне тоже сломаешь руку? – она попыталась усмехнуться, но вместо этого закашлялась. – Все это безнадежно. Вы думаете, вы умнее всех, раз додумались освободиться из наручников? Эта женщина приходит не одна.

– Оэлун-хатун?

– Да. С ней всегда прислужник, шаман племени… Он такой же, как я.

–Яогуай?

– Я не знаю этого слова. Здесь нас обычно зовут просто духами. Или демонами. Ханша как-то заставляет его подчиняться ей… Он очень силен, ему бесполезно сопротивляться.

Она со странной жадностью смотрела на факел в руках мертвеца.

– Этот огонь… ты можешь поднести его ко мне поближе?

Тень опустил факел к Рыжей, и та, прежде чем Гэрэл успел остановить ее, сунула руку в пламя, но не обожглась, а каким-то образом погасила его.

Мертвец невозмутимо чиркнул огнивом и зажег огонь, и все повторилось заново. Несколько раз он зажигал факел и подносил к ней, а она клала руку на пламя и гасила, точно пила его.

Гэрэл тем временем спрашивал:

– Что произошло? Зачем вас здесь держат?

– Она изучает нас. Привозит сюда всех…яогуай… – старательно выговорила Рыжая чужое слово, – …которых находит в степях. Пытается понять суть нашей магии. Ставит опыты, препарирует тела, смотрит, что происходит с нами и нашими способностями под пытками. Оэлун хочет владеть этой силой…

– Ты здесь давно? – спросил он.

– Какое сейчас время года?

Он обнаружил, что забыл, как у кочевников называют месяц произрастания, и сказал просто:

– Третий месяц.

– Третий… Скоро зацветут маки – вот бы посмотреть. И небо увидеть… Я здесь почти два года.

Гэрэлу вспомнились слова Джин-хо: «Я всегда думала, чтояогуай – это просто сказка… Говорят, еще лет пятнадцать назад яогуай было довольно много – что же изменилось?..»

Женщина, спятившая от ненависти и желания отомстить, – вот что. Вот почему Джин-хо ни разу не видела Чужих, вот почему он сам не встречаляогуай уже так давно, что тоже почти готов был считать их сказкой.

– Здесь есть еще кто-нибудь?

– Нет. Остались только я и Оборотень. Хотя и он уже едва дышит. Слепой, – она кивнула в сторону обезглавленного тела, висевшего под потолком, – умер неделю назад. Эрдэнэ… умерла недавно. Остальных… уже давно нет.

– Эрдэнэ – твоя дочь?

– Была.

– Зачем она им понадобилась? Она ведь просто человек…

– Понадобилась не она, а я.

Пытать дочь, чтобы заставить мать делать то, что нужно… Гэрэл не мог назвать Оэлун-хатун чудовищем, ему ведь и самому приходилось делать подобное, и, если подумать, он был не лучше нее. Но то, что она делала с Чужими, было страшно-бессмысленно, как и любое безумие.

– Если бы я могла объяснить этой сумасшедшей, как работает волшебство, я бы объяснила, – ровно, без выражения говорила Рыжая. – Если бы могла отдать ей свою силу, отдала бы всю до капли, но это невозможно. Если бы она позволила мне служить ей, я бы делала все, что она хочет – но это ей было не нужно…

– Послушай… – Что сказать человеку, у которого отняли самое дорогое? – Ты выберешься отсюда.

– Нет. Во мне почти не осталось жизни. Да и незачем мне жить без Эрдэнэ.

– Ты выздоровеешь. В твоей жизни еще будет много всего, – сказал он, хотя сам не особо в это верил. – Ты ведь хотела снова увидеть небо и цветущую степь. Моя мать говорила, что всегда есть надежда…

– Потому что у нее был ты.

– Нет, вряд ли я мог дать матери надежду на что-то, – возразил он. – Я никогда не мог ей помочь, я был не нужен ей…

Глаза Рыжей вспыхнули гневом.

– Никогда так не говори. У таких, как я, дети рождаются, только если мы по-настоящему этого хотим.

Гэрэл этого не знал. Возможно, лет пятнадцать назад, когда был озлоблен на весь свет, он бы даже возненавидел мать за то, что она, оказывается, привела его в этот мир добровольно – а потом еще и посмела умереть, оставив его в одиночестве. Но сейчас почувствовал лишь боль без тени злости. Как же ей, наверное, было страшно, как одиноко, что она решилась родить его, хоть и знала, что обрекает на такую же ужасную жизнь, что влачила сама…

– Надежда… – говорила Рыжая. – Надежда – это просто другое слово для самообмана. Твоей матери посчастливилось не узнать, как это – когда надеяться просто не на что.

– Можно надеяться хотя бы отомстить…

Он сказал это бездумно, на самом деле не считал так. Гэрэл давно уже понял, что всему миру не отомстишь, да и Оэлун-хатун была наглядным примером того, в какой страшный тупик месть может завести, если вовремя не остановиться. Но Рыжая согласилась:

– Да… – И вдруг: – Хорошо. Сломай и мне кисть, освободи меня. И дай еще немного погреть руки у этого факела…

Ее янтарные глаза вдруг показались ему странно темными – не понять, о чем думает.

Через пару часов, как и надеялся Гэрэл, в долине начался бой – пещера находилась совсем близко к селению, и до них доносились звуки сражения.

Через некоторое время он услышал и другие: кто-то поднимался к пещере. Они с Юкинари вернулись на места, где должны были сидеть. В замке двери повернулся ключ, вошла Оэлун и с ней какой-то незнакомый