Сломанный мир - Анна Мори

несложно – наоборот, это очень очевидная идея: постоянное поселение с крепкими жилищами позволяет людям перестать зависеть от смены сезонов и капризов погоды, начать делать запасы еды, а при наличии хоть каких-то оборонительных сооружений – и меньше страдать от набегов соседей. Почему тогда все кочевники не построили себе города? Да потому что город – не кучка зданий, возведенных руками рабов, что бы ни навоображали эти дикари. Город – это законы, сбор налогов, письменность, организованное войско, разные профессии, добыча ископаемых, выплавка металлов, деньги… Но кочевники не хотели углубляться в премудрости разделения труда. Они рождались на коне и умирали на коне, с луком в руках и с колчаном за спиной, любая другая жизнь казалась им унизительной. Их вполне устраивало существовать за счет войн и набегов, они вовсе не мечтали о цивилизации. Их оружие, за исключением луков, было отобрано у врагов, в качестве законов они признавали лишь первичные правила выживания, вместо письма использовали шнурочки разной формы и цвета – узелковый шифр, с помощью которого можно было передать только очень примитивные сообщения…

– Завоевать, может, вы что-то и сможете, – признал он. Гэрэл вполне мог представить многотысячную орду южан, вырвавшуюся из степей и заполнившую полмира – неукротимую, уничтожающую все на своем пути. – Но вряд ли надолго. Вы не создадите империю. Вы вообще никогда не создадите ничего своего, вы умеете только воровать и разрушать…

Гэрэл тут же мысленно обругал себя: он ведь приехал не с войной, незачем злить этих людей – но он ничего не мог с собой поделать: ненависть к кочевникам пропитывала его насквозь.

Всадник, рассказавший про будущую империю, ничего на это оскорбление не ответил – только посмотрел нехорошо.

На входе в большое здание, которое, видимо, играло здесь роль дворца, у них отобрали оружие и связали руки за спиной. Последнее не понравилось мертвецу, он вопросительно посмотрел на Гэрэла, но тот качнул головой: нет, подождем, что будет дальше.

Кто-то толкнул его в спину, заставляя упасть на колени.

– Склонитесь перед царицей Оэлун!

Оэлун можно было не представлять: богатая одежда с вышивкой, инкрустированный драгоценными камнями меч – юйгуйской работы, пояс из крупных золотых медальонов, какие обычно носили южные ханы… Только слепой бы не увидел, что эта женщина здесь главная.

– Надо же… Какой гость ко мне пожаловал, – медленно, нараспев протянула Оэлун-хатун, а ее глаза холодно изучали Гэрэла. – О большем я и не мечтала: ты – у моих ног, на коленях…

И тут он вдруг вспомнил ее.

Сейчас этой женщине было около сорока, и годы ее, в отличие от ухоженных северных красавиц, не пощадили – солнце и ветер иссушили темно-коричневую кожу, изрезали лицо морщинами, в косах, украшенных бусинами, серебрилась седина. А он знал ее когда-то юной девушкой. Не то чтобы знал, но видел довольно часто: она была женой хана Баатара…

– Оэлун-уджин, – вырвалось у него.

Ханша держала в руках кнут с длинной рукоятью. Таким кочевники обычно щелкали рядом с лошадьми – не били, лишь пугали и направляли.

– Узнал?.. Я тоже помню тебя. И тебя, и твою мать…

Она коснулась концом рукояти кнута его лица – почти погладила, – потом приподняла ему подбородок.

– Ты похож на нее, хоть и человек…

В этот момент он понял, что совершил невероятно глупую ошибку, явившись сюда. Оэлун не нападала на Чхонджу не потому, что не хотела войны, а потому, что все эти годы готовила месть, копила силы. Но он все же сказал:

– Я просто хочу поговорить. Я приехал с миром.

– С миром… Неужели ты всерьез считаешь, что после всего зла, что причинил племенам Юга, кто-то из нас поверит в мир?

– Я могу дать слово…

– Ты думаешь, я поверю твоему слову – слову выродка, прислужника тирана?

В ее голосе не было гнева, он звучал почти ласково. Она вела кнут ниже вдоль его шеи. Оплетка рукояти гладила кожу нежно, точно пальцы.

– Если бы тогда, – задумчиво сказала Оэлун, – кто-нибудь понял, как опасен может стать один-единственный мальчишка, которому не размозжили вовремя голову и не отдали на корм псам…

Гэрэл уже ни на что не надеялся, но попробовал воззвать к логике:

– Даже если ты объединишь под своей властью несколько племен, Чхонджу, могущественная империя, тебе не противник. Разве худой мир не лучше войны? Или ты готова отправить на смерть весь народ из одной ненависти ко мне?

– Да, – просто сказала она. – Ты уничтожил мой дом, а я уничтожу твой.

Он невольно усмехнулся – так нелепо было слышать слово «дом» применительно к Чхонджу; это лишь усилило ярость Оэлун – в ее голосе наконец отчетливо послышалась ненависть:

– Смеешься… ты убил моего мужа, выродок…

– Если бы я мог, я бы убил его еще раз, – честно сказал Гэрэл. Рука ханши дрогнула, кнут замер.

– А я убила бы твою мать, если бы эту тварь не продали в Чхонджу, – ответила она, будто плюнула.

– Ты ненавидела ее? Но почему? – конец рукояти опасно упирался ему в шею, но Гэрэл не мог заставить себя молчать. – Что ты чувствовала, когда муж трахал мою мать: ревность? Сочувствие? Отвращение?

И тут она наконец ударила его.

Кнут рассек ему щеку и вырвал стон. Побежала кровь, закапала на пол. Хорошо хоть Оэлун не задела глаз.

– Мало я перерезал таких, как ты, – сказал он с ненавистью.

– Мало. И всегда будет мало. Всех не перерезать… – усмехнулась Оэлун-хатун. – Отведите их… ктем.

Гэрэл увидел, как Тень напрягся, собираясь защищаться, и сказал ему:

– Нет, не сопротивляйся. Подождем.

Со связанными руками даже у живого мертвеца было маловато шансов против множества вооруженных южан, наполнявших дом. К тому же Оэлун сказала – ктем; к каким еще тем? Он хотел это выяснить.

– Сигнальте тревогу, – приказала Оэлун своим людям. – Эти двое, разумеется, приехали не одни. Пусть все, кто способен держать в руках лук, будут наготове.

Глава 27. Чужие

Их вывели за пределы города. Глаза Гэрэлу никто не завязал, и он видел, куда их ведут: они пришли к подножию одного из Братьев, затем начали подниматься; тропа привела к пещере, вход в которую был закрыт дверью – туда их и ввели. Странно, зачем держать пленников вдали от селения? Кочевников ведь не удивишь пытками…

Ему приковали одну из