Сломанный мир - Анна Мори

Не было мысли, что он проиграл или сдался.

«Мы обязательно встретимся, Юкинари, потому что мир огромен и удивителен, как ты и представлял, и все, во что ты верил, – правда; а это значит, что через годы ли, через сотни лет, под совсем другим небом к тебе подойдет человек со знакомыми голубыми глазами, ты только дождись его.

Скоро свидимся».

Глава 30. Острова в море

Он еще помнил сухую колышущуюся траву до самого горизонта – Пустоши, – но воспоминание это отодвинулось, потускнело, как сон поутру.

Кажется, когда-то – минуту, год, жизнь назад? – было жарко и хотелось пить…

Теперь весь мир стал водой. Ледяной водой, от которой коченеют руки и сводит лицо.

В детстве он часто гадал, как выглядит край света. Как это, когда не останется в буквальном смысленичего, даже темноты? Разве кому-то под силу такое представить?

Может быть, именно благодаря скудости его воображения мир не закончился, когда последний из маленьких каменистых островов остался позади: просто в нем не осталось ничего, кроме серого моря, такого же серого тяжелого неба и маленькой лодки посередине. Волны встряхивали ее, и каждый раз, когда они перехлестывали через борт, иглы холода впивались в тело с новой силой.

Он греб, пока руки не уставали от весел, потом делал передышку, потом снова греб. Никаких ориентиров не было, так что не было и возможности определить, в каком направлении движется лодка, не плавает ли он кругами. Впрочем, возможно, это не имело значения. Он знал, что нужно просто плыть вперед.

В мире снов он не чувствовал голода или жажды, зато прекрасно ощущал холод и прилипшую к телу ледяную одежду. Он так замерз, что руки почти не двигались.

Так просто было проснуться. Тогда все закончилось бы. Но мама во сне сказала довериться чутью. А чутье подсказывало, что должно быть именно так.

Выдержать. Надо плыть вперед.

Потом он уже не чувствовал заледеневшего лица. Уронил весла на дно – руки не могли их удержать. Волны продолжали потихоньку толкать лодку вперед.

Ему кажется, минула целая вечность – вечность медленного болезненного умирания без возможности умереть (это ведь был сон, а во сне, наверное, не умирают). Он не знает, сколько прошло часов в том, настоящем мире. На самом деле в конце он даже не думает об этом, попросту забыл о том, что есть какой-то другой мир кроме холода, боли и этой ледяной воды на километры и километры вокруг.

«Тебе нужно пересечь это море», – сказала мать. А у него в голове крутится: нет, такого не бывает, это – ложь. Если бы даже смерть не разделила их, что бы это изменило? Разве можно дотянуться до чужого сердца? А ведь он почти поверил, когда Юкинари был еще жив, что никакого моря нет и не было никогда, что они верят в одно и то же. Но теперь видит собственными глазами это море, эту пропасть, что всегда будет лежать между тобой и другим человеком, и ему становится страшно. У каждого свой мир-внутри-сердца, свой остров. Можно сколько угодно желать сблизиться с кем-то и воображать, что преодолеваешь ради этого огромные расстояния, но на самом-то деле каждый остается на месте, и никто никогда не станет ближе друг к другу ни на шаг. Каждый человек одинок, как устрица, запертая в раковине. И надежда на то, что можно по-настоящему понять другого человека – точно такой же самообман, как мысли о пересеченном море; жестокий самообман. Вот оно, прямо перед глазами, это бескрайнее море, расстилается от одного горизонта до другого, и никому никуда не доплыть, и все, что можно сделать, – повернуть назад, вернуться на свой дурацкий остров с мертвыми чайками.

И все же слова матери внушают некую не вполне ясную ему самому надежду.

Проходит время, лодка утыкается носом в камни.

Он не сразу понимает, что произошло, не сразу вытаскивает себя из омута полузабытья. Ему стоит немалых усилий открыть глаза – каждое движение причиняет боль.

Он медленно распрямляется, поднимает голову. И видит чужой, незнакомый берег. Его мир-внутри-сердца был миром осени, одиноких северных скал и ледяного моря. А здесь царят зима и черно-белые краски. Царство смерти.

Впереди стелется белая равнина, а вдали виднеются очертания города.

Это сон Юкинари?

И могут ли вообще спать мертвые?

Он выбирается из лодки и идет вперед. Воздух – мелкие, колючие ледяные иголки – царапает горло, мешает дышать.

В городе идет снег. То есть это ему сначала кажется. Только идет он почему-то вверх, а не вниз, хотя белые хлопья так плавно кружатся в воздухе, что эта неправильность замечается не сразу.

Потом он видит, что это не снег, а пепел.

Как будто по всему городу прошел какой-то невообразимый пожар. Город похож на Синдзю, если не считать того, что все здания и предметы хрупкие и белые, и кажется, они вот-вот рассыплются в прах. Нет, не кажется: они и правда рассыпаются – медленно и неотвратимо. Легкие кусочки пепла, похожие на рыбьи чешуйки, отделяются от них и плавно взмывают к небу. Одни здания кажутся сравнительно целыми, от других остались развалины, третьи уже успели целиком обратиться в прах. Этот мир рассыпается на части прямо на глазах. Повсюду чернеют деревья без цветов и листьев, словно скрюченные пальцы, устремленные к слепому белому небу.

А в небе над городом нависают огромные перевернутые песочные часы, словно отсчитывая оставшееся миру время.

Гэрэл тихо идет по мертвому городу; под его ногами едва слышно шуршит сероватый песок – или пепел? Он знает, что это ненастоящая Синдзю, и что настоящая уже, должно быть, отстроена заново и сверкает всеми цветами радуги. И все равно у него возникает чувство, что он вернулся в уже знакомый город: в первый раз он побывал там, когда тот еще был живым, затем – когда город умирал, и вот теперь пришел навестить его в третий раз, чтобы увидеть, какой столица царства Дракона стала после смерти.

На улицах нет ни души. Животных и птиц он тоже не заметил, а если бы они и были, то смотрелись бы чужеродно в этом хрупком, призрачном пространстве. Так же чужеродно, как и сам Гэрэл – незваный гость в мире чужого одиночества.

Из-за того, что большинство зданий уже успело рассыпаться пеплом, Гэрэл не всегда узнает знакомые улицы. И лишь когда дорога выводит его к площади перед царским дворцом, он уверяется,