Сломанный мир - Анна Мори

От дворца остался один скелет, едва прикрытый лохмотьями плоти. Залы и коридоры просматриваются насквозь. Отыскать тронный зал не составило труда. А вот и знакомые красные ступени, ведущие к трону… нет, конечно же, не красные – ни клочка цвета нет в этом монохромном мире – белые, растрескавшиеся, полуобвалившиеся.

Юкинари сидит на троне, прикрыв лицо руками. На нем больше нет пышного императорского облачения. Он одет в черное, как и оставшийся в том мире живой мертвец. Разница в том, что одежда, волосы, все его тело припорошены серой пылью, кое-где перераставшей как будто в корочку белой извести. И почему-то здесь, в мире-внутри-сердца, Юкинари меньше ростом, чем в жизни. Сейчас он выглядит лет на двенадцать.

При звуках шагов Гэрэла он вздрагивает, но не поднимает голову и не отнимает рук от лица.

– Кто это? – спрашивает он.

– Это я, – чуть поколебавшись, отвечает Гэрэл. – Ты, наверно, ждал кого-то другого.

Он удивляется, услышав свой голос: тот стал каким-то детским, ломким. Смотрит на руки: они тоже уменьшились. Он, как и Юкинари, стал подростком здесь, в мире снов.

Юкинари молчит. Потом вздыхает и убирает руки от лица. Его будто бы покрывает белесая маска, изборожденная трещинами. Один глаз живой, темный, на месте другого зиет пустое отверстие.

– Нет. Я ждал тебя. Спасибо, что пришел.

Гэрэл хочет что-то ответить – попросить прощения? Разве может быть прощение для такой вины?

Они молчат, затем Гэрэл говорит:

– Я пришел забрать тебя отсюда.

Юкинари тихо отвечает:

– Я устал. Так устал, если бы ты только мог себе представить…

– Ты хочешь умереть по-настоящему? – догадывается Гэрэл.

Юкинари молча кивает. Задумчиво прикрывает единственный глаз – белые хрупкие ресницы ложатся на скулу.

– Всегда только этого и хотел. – В его голосе столько страдания, что Гэрэл внутренне содрогается. – Ты разве не для этого пришел?

За пазухой у Гэрэла лежит нож, который он нашел на рыболовном пирсе еще давно, в первом из отчетливых снов о мире-внутри-сердца. Может быть, нож пригодится. Он сглатывает. Нет, он пришел не для этого, но выполнит просьбу Юкинари, если он того пожелает. Убьет его во второй раз.

– Как мне убедить тебя пойти со мной? – с отчаянием спрашивает он.

– Я уже не буду таким, как раньше, – как будто невпопад замечает Юкинари.

«И ничто не будет как раньше. Я знаю. Ну и пусть».

– Мне все равно, – упрямо говорит Гэрэл.

Юкинари смотрит на него грустно и как-то виновато.

Гэрэл приготовил целую речь о том, что еще не поздно, что они начнут все сначала и по-настоящему станут друзьями, как Юкинари и хотел… Все приготовленные слова замерзают в горле. Он только и может, что выдавить:

– Неужели ты лучше останешься в этой мертвой Синдзю, чем вернешься со мной в тот мир? Здесь ведь только зима и пустота.

– Это не Синдзю, – говорит Юкинари. – Это столица моей собственной Страны Дракона, сказочной страны, которую я придумал в детстве. Настоящую Синдзю я никогда не любил. Точнее сказать – ненавидел, до тошноты, до дрожи. Дворец и город, придворных и бедняков – одинаково. Может, ты станешь презирать меня, если узнаешь правду, но я должен сказать. Гэрэл, я – дезертир, трус. Всю жизнь только и мечтал, что сбежать из реального мира в выдуманный. И когда я встретил тебя…

«В то мгновение вы были для меня залогом всего, во что я верю. Мне этого довольно…» – вспоминается Гэрэлу.

Юкинари не закончил фразу, точно ему стало неловко, но Гэрэл и так все понимает: он стал для него надеждой на уход из мира, который тот ненавидел. Ненавидел с самого детства, всем сердцем – хотя он, отчаянно храбрый, отчаянно гордый, никогда бы этого не показал. Вместо этого всегда стремился стать для всех примером для подражания и успел сделать для бедной нелюбимой страны столько, сколько большинство и не мечтает…

Закусив губу, Гэрэл достает нож, протягивает Юкинари.

– Возьми, – с трудом выговаривает он. Собственные губы в этот миг кажутся особенно заледенелыми, они вовсе не хотят размыкаться, чтобы это произнести. – Но вначале выслушай меня, хорошо?

В голове у Гэрэла звонко, как колокол, звучат мамины слова из сна: «…Золотая рожь, и мшистый осенний лес, и морской прибой, и звездное небо, и сливовый цвет. Жизнь – не кара, даже если порой кажется, что нет ничего, кроме боли и пустоты…»

Он не умел говорить так красиво, как мама, и в его устах это прозвучало бы по меньшей мере странно. Он неловко говорит:

– Знаешь… Я тоже всегда ненавидел наш мир. По крайней мере, мне так казалось. И больше всего я ненавидел Юг, свою родину. Но недавно вдруг увидел, что весной степь, покрытая ковром разноцветных колышущихся цветов, по-настоящему красива, похожа на бескрайнее море. Там такой простор – хочется дойти или доскакать до самого горизонта, а потом еще дальше, чтобы посмотреть, что там, за ним… И таких звезд, как в степи ночью, больше нигде нет: они большие-большие – вот такие, – он показывает пальцами, – и травы колышутся под ветром и так пахнут… как самое лучшее вино. Наши шаманы умеют варить из этих трав разные отвары: чтобы лечить раны, чтобы видеть и слышать то, чего нет… Но и безо всяких отваров там может примерещиться всякое. Странные звери, призраки, чудища из глины и крови, которые, по слухам, воруют детей из колыбели, а затем залезают в их кожу… У кочевников много историй про таких, я и сам их придумывал. Но раньше, ослепленный горем и ненавистью, будто не видел, как это все красиво. Только сейчас понял. Вот представь: небо, как опрокинутая чаша со звездами, горечь трав, запах конского пота, кочевники, раскачиваясь в свете костров, поют свою вечернюю молитву, стучат барабаны, звенят колокольчики, и какие-то таинственные шорохи во тьме… Ночная степь – она бесконечная, и древняя, и ласковая, и безжалостная, и… – Он машет рукой, отчаявшись объяснить необъяснимое. – Да что там говорить – показывать надо. Готов поспорить, ты никогда не видел южных степей.

– Я мало что видел, кроме дворца, – говорит Юкинари. Он берет нож, но смотрит сейчас не на него. Смотрит на Гэрэла. Задумчиво улыбается, и по сухой маске от уголков рта к ушам бегут трещины. – Ты хорошо рассказал. Мне и правда захотелось там побывать. Вообще-то в Синдзю…