могут встать выше него.
В её словах не было ни злобы, ни жестокости, только уверенность человека, который давно всё для себя решил. Она помолчала, будто давая ему время осознать услышанное, а потом добавила уже мягче, но без тени сомнения:
— Без правил не было бы нас всех. Извини.
Это небрежное «извини» пронзило сильнее, чем удар меча. Оно не оставило видимых ран, не пролило крови, но перерезало что-то внутри — ту самую последнюю, тонкую ниточку надежды, которая всё это время теплилась в его сердце.
— Иногда, — её голос внезапно смягчился, став почти милосердным, — нужно просто принять свою судьбу. Как принимают смену времён года или приход ночи.
Юноша сжал кулаки так сильно, что короткие ногти впились в загрубевшую кожу ладоней, оставляя на ней красные полумесяцы. Ему яростно, до тошноты не нравился этот спокойный отказ, этот безразличный тон, которым она так легко перечеркнула всё, ради чего он жил все эти годы. Он не принимал его, не верил в эту чужую судьбу, которую нельзя изменить. Всё внутри закипало, рвалось наружу с криком, но сквозь сжатые зубы не прорвалось ни звука. Он лишь громко сглотнул.
— Я никогда не приму, — голос прозвучал сухо и хрипло сквозь стиснутые зубы.
Он низко, почти машинально поклонился и резко развернулся, чтобы больше не видеть её спокойного лица. Шаг. Ещё шаг. Каждый отдавался в висках яростным стуком, а в груди пульсировала ярость. Она не угасала, даже когда он вышел на пустынный тренировочный плац, залитый косыми лучами солнца. Она не угасала, даже когда сжимал рукоять меча до побелевших костяшек, нанося бездумные удары по соломенному чучелу. Он прошёл слишком долгий путь, чтобы просто так сдаться и отступить. Он не отступал тогда, в далёком детстве, когда карабкался по обледеневшей стене, стирая руки в кровь, и не планировал отступать сейчас.
Вейт вернулся в свою комнату уже в густых сумерках, когда длинные тени сливались в единую темноту. Злость так и не утихла, она по-прежнему сжимала грудь, мешая дышать. Он с силой рухнул на узкую скрипучую кровать, так что дерево жалобно хрустнуло под его весом, раскинул руки и уставился в потолок. И вдруг знакомая тяжесть в груди начала медленно превращаться во что-то другое, более тихое и горькое. Где-то в глубине, под слоями злости и упрямства, шевельнулась боль. Он был слаб, и никогда не станет таким, как они: как Джастин, чьи движения были отточены и грациозны, как сама смерть. Как принцесса, рождённая с силой, которой ему никогда не достичь. Как лучшие из лучших, для которых магия была таким же родным языком, как для него — взмах меча. Каким бы усердным он ни был, как бы ни рвал мышцы в бою до полного изнеможения, он всегда будет отставать, всегда будет догонять, вечно оставаясь в тени тех, кто владеет хаосом. Сегодняшняя изматывающая тренировка лишь закрепила это жгучее, унизительное ощущение собственной неполноценности. Он сжал челюсти так, что у него заболели виски, но внутри всё ныло и дрожало, а в уголках
