туристов: все молодые, многие в грязной или застиранной одежде, пляжные шлепки не скрывают грязных ног. Таких он раньше вербовал в «Талантливые решения». О богини, сколько таких парней, как эти в холле, он продал живодерам!
Он опустил глаза и стал молча пробиваться сквозь толпу. Надо убраться отсюда как можно скорее!
Их с Зорой комната была на третьем этаже. Общая спальня на шесть человек. Но они с Зорой забронировали для себя все три двухъярусные кровати, чтобы обойтись без посторонних. Едва они закрыли за собой дверь, как навстречу, хрюкая, бросилась свинка.
– Ну, малыш, – бормотал Люсьен, беря на руки любимицу. Она ткнулась пятачком в его толстовку. Должно быть, учуяла кровь в целебной мази. – Знаю-знаю, от меня сильно воняет. – Люсьен чесал свинке спинку и улыбался.
Зора достала из-под матраца альбом, прихваченный из дома Селин. «Чтобы ты никогда не забывал, какая она была удивительная», – сказала она, когда они покидали старый дом его бабушки.
Как будто Люсьену требовались фотографии, чтобы помнить самую любимую женщину в его жизни. Тогда он поблагодарил Зору, но так ни разу и не раскрыл альбом. Зора уселась на среднюю койку, скрестив ноги перед собой, и требовательно похлопала по матрацу рядом, приглашая Люсьена. Но он остался стоять рядом.
– Мне кажется, я уже видела фото того парня, которого описывала Чун, Гидеона, – сказала она, ловко переворачивая страницы.
При виде мелькающих кадров у Люсьена пересохло в горле. Юная Селин в традиционном одеянии мага. А вот она же, но спустя несколько лет, у грядок, руки испачканы в земле. Вот молодая женщина с маленьким ребенком – его отцом – на руках. И наконец, бабушка любуется внуком, задувающим свечи на праздничном пироге.
Свинка тыкалась пятачком ему в грудь. Ее глаза наполнились слезами, которые ее хозяин и друг больше не мог проливать. Раньше он всегда был плаксив. Вечно ходил сопливый, если послушать отца, который считал, что Люсьен «хнычет как девчонка». В две недели, пролетевшие со смерти бабушки, ему многое пришлось переварить: потерю дома, предательство родителей и, что еще хуже, совершенные им в связке с «Талантливыми решениями» преступления. В какой-то момент он потерял способность плакать.
– Пойду приму душ, – скороговоркой произнес он, пока Зора не успела спросить его, почему он молчит.
А она бы спросила. Она очень хорошо умела читать по лицам людей их чувства, даже если цвет их глаз при этом не менялся.
В крошечной душевой он снял липкую толстовку и вылез из брюк. Зеркало не показывало его перепачканные кровью отражения. Вместо них в быстрой перемотке там мелькали бесчисленные картинки. Зора выслала мотыльков, чтобы посмотрели на город Крепостная Стена и поискали для нее Кари, Изуми и маму Лакуар. Благодаря магической связи она могла увидеть мир через глаза мотыльков. А когда ей надоело каждые полчаса описывать словами Люсьену обновленную картинку, рассказывать, что видели сейчас мотыльки, она наложила заклятие на зеркало.
Идея смотреть через фасетные глаза мотыльков привлекала, но вместе с тем и перегружала Люсьена. С одной стороны, он не мог сдержать любопытство. С другой стороны, впечатления в зеркале мельтешили и больше сбивали с толку, чем давали какую-то информацию. Он понятия не имел, как Зоре удавалось истолковать нестабильные зрительные впечатления мотыльков. Должно быть, как колдунья, она была тесно связана со своими насекомыми и научилась с ними «говорить».
Он повернул вентиль холодной воды и встал под струю. Раньше парень любил расслабиться в горячем душе, но в последнее время предпочитал холод – он хорошо снимал зуд и немного сдерживал серебро. Люсьен закрыл глаза, сосредоточился на шуме струй. Кто-то ему рассказывал, что вода смывает и негативные мысли, заботы и терзающие страхи. Люсьен не помнил, чьи это слова. Может, одной из его бывших девушек. Но кто бы ни поделился с ним этой мудростью, все это чушь. Вода ничего не смывала, не притупляла даже жжение серебра в венах.
Люсьен со вздохом открыл глаза. Среди мелькания фасетных картинок в зеркале он заметил розово-бирюзовые волосы цвета магнолии. Но ведь это же…
– Зора! – позвал он, потом еще раз, когда глаза мотыльков от волос пастельного цвета перешли к нахмуренному лбу и, наконец, к решительному взгляду бледно-лиловых радужек.
Зора распахнула дверь душевой:
– Что случилось? – Ее взгляд скользнул от его голой груди до паха, и уголок губ вызывающе поднялся. – Ты передумал и хочешь получить от меня капельку целительного колдовства?
От ее игривого тона, хорошо знакомого Люсьену, кровь отхлынула от головы в другой жизненно важный орган. А ведь пару секунд назад он и подумать не мог, что все еще способен испытывать сильное желание.
– Я… эм-м… – заикался он.
Вот черт! Знала ли Зора, какой властью над ним обладает? Сегодня она не собиралась с ним ласкаться. Он видел это по ее глазам, в них не было красного оттенка страсти. И все-таки ей достаточно было лишь стрельнуть в него глазками, и он уже терял дар речи. Он беспомощно кивнул на зеркало. Если честно, он даже не понимал, видит ли Зора в зеркале то же самое, что и он. А может, просто взять Зору за руку, ведь сейчас между ними вдруг все стало как раньше – легко, словно и не было проклятой тени ее погибшего брата, запечатленной у него на коже.
Тут Зора заметила в зеркале Кари.
– Мы ее видим! – вырвалось у нее, одним махом она оказалось перед зеркалом и погладила отражение ладонью. – Теперь надо позаботиться лишь о том, чтобы она нас тоже нашла.
7
Неужели, встретив меня, он снова захотел жить?
Кари
Кари и ее спутники разместились в пустующих комнатах над небольшим кафе, от аромата острого супа, который там подавали днем и ночью, некуда было скрыться, им пропитались все углы комнат. Когда они вошли, Изуми сидела в центре комнаты на голом полу, скрестив ноги, и рисовала.
– Слава богиням, ты жива, – выдохнула Кари, увидев Изуми, и присела перед ней на корточки. – Как ты себя чувствуешь, малышка?
– Да все у нее хорошо. Я же говорил, ничего с ней не случится, – повторял Харуо уже, наверное, в сотый раз. Хоть Кари стояла к нему спиной, но она чувствовала, как он закатил глаза. Не знай Кари, с каким рвением Харуо исполнял приказы, будучи ее телохранителем, поверила бы, что ассасин может отнестись к охране Изуми так легкомысленно.
– Все равно нельзя оставлять ее здесь одну! Как ты мог поступить так безответственно? Это недопустимо, – кипятилась Кари.
По
