подумал: «Письмо, оставленное в темноте». И усмехнулся: вероятно, в этот момент мистер Грей, Леопольд Григоров, вглядывающийся посреди нашей гостиной в мое неподвижное лицо, озадаченно нахмурился. Потому что еле различимые во мраке отблески сделались чуть ярче.
– Ты всё помогаешь мне? – прошептал я, рассматривая этот нежный огонек. Отпечаток, свет двух сердец, которые когда-то бились в унисон.
Как такое возможно? Какой силой его перенесло сюда? Или как называется сила, сохранившая его здесь?! Ведь в мире, который принято считать реальным, это место давно не существует – бульдозеры снесли дома подчистую, Москва хорошеет. А потом я перестал задавать ненужные вопросы. И сделал шаг вперед. Сомнений не оставалось: передо мной был наш чуланчик. Это была Маленькая Махачкала.
* * *
Хорошо, что время по разные стороны перекрестка течет с разной скоростью. Не знаю, сколько я просидел тут, за деревянным столом нашего детства, сохранившимся в неизменности, под слабенькой мерцающей лампой в сорок ватт. Возможно, я грезил, или созерцал пустоту, или пребывал в ступоре, погруженный в удивительную тишину, впервые наполнившую меня. Я не знаю. Я лишь позволил себе, пораженный тем, какое здесь всё, оказывается, маленькое для взрослого человека, усесться не на свое привычное место, а на Людино.
Ну, не совсем так, конечно. Первым делом, оказавшись здесь (высокой Мутер, наверное, приходилось сгибаться в три погибели, чтобы приносить сюда соседские заготовки), я спустился в погреб к банкам с этими самыми заготовками, крысам, а главное – к письму, оставленному в темноте. Но ничего из перечисленного в погребе не оказалось. Скорее всего, на тот момент у меня уже не осталось внутренних сил, чтобы особо расстроиться, требовалась передышка, я просто поднялся и уселся на стул. И посмотрел на дверь. Кстати, на этом самом деревянном стуле с высокой, немного потертой спинкой я сижу до сих пор. По-моему, в какой-то момент мое внимание привлекла замочная скважина, через которую за нами подглядывали Филя и стая рапунцелей; я улыбнулся давнему воспоминанию, а потом куда-то выпал. Даже не знаю, думал ли о чем-либо или просто сидел. Только из этого ступорообразного состояния меня вывело что-то странное, как будто щелкнули пальцами, – и я снова проснулся. Посмотрел растерянно по сторонам, слабо улыбнулся, отгоняя что-то неприятное, попытавшееся родиться внутри, потом тяжело вздохнул.
– Зачем ты привела меня сюда? – сипло протянул я в пустое пространство чуланчика, капельку угасающего света посреди хищного воя другой стороны. Передернул плечами. И снова посмотрел на замочную скважину. Немного склонил голову, услышал свое хриплое неровное дыхание. Глядел на дверь как завороженный. Что в ней так привлекло мое внимание? Какая-то невозможность, еле уловимое движение, игра света и тени с другой стороны глазка для ключей. Но ведь там ничего нет – мрак подполз вплотную к стенам моего ветхого убежища. Не очень осознавая, что делаю, поднялся, на цыпочках, чтобы не шуметь, подошел к двери и, затаив дыхание, заглянул в замочную скважину. И не сразу понял, что увидел. Поэтому и не отшатнулся как ужаленный. Не знаю, как это сейчас возможно в моем положении, но вся спина мгновенно покрылась мурашками. Там, с другой стороны замочной скважины прямо на меня смотрел чей-то глаз. Я замер, пытаясь не дышать.
– Что с ним? – обеспокоенно спросил женский голос. Он прозвучал сначала глухо, далеко, но потом словно приблизился.
– Упал без сознания, – последовал ответ.
Мне как будто потребовалась небольшая настройка, но теперь голоса звучали четче.
Потом глаз отстранился от замочной скважины, я увидел переносицу, дряблую кожу щеки, уголок губ, настороженное недоумение, даже озабоченность на лице, которое тут же узнал. Как и голоса. Холодный ветерок пощекотал мне лоб. Непроизвольно, к счастью чуть слышно, я скрипнул зубами. Это был Леопольд Григоров. Он еще отдалился от двери, и я смог увидеть больше. И, невзирая на то, что сил почти не оставалось, мое сердце бешено заколотилось. Потому что там… Вот оно что: Григоров и Мириам стояли и спокойно беседовали посреди моей гостиной, которую я, правда, видел с неожиданного ракурса. Потому что… Ноги начали слабеть. Не успев сообразить, с какой целью (как и всегда, реакция действия успела опередить мои мыслительные процессы), я задергал ручку двери. За ней находился не хищный мрак другой стороны, а мой дом. Всего лишь за тоненькой ветхой дверцей располагалась моя гостиная, наш новый дом, который мы вместе с Мэри и Лизой создавали с такой любовью, и там во дворе моя дочь сейчас кормила птиц.
– Лиза, я здесь, – прошептал я, припав к двери. Беспощадная надежда бесцеремонно пролезла в мое смирившееся было сердце. – Я здесь, моя маленькая! Вот за этой тоненькой дверкой. Здесь.
Григоров дернул подбородком и поморщился, глядя на замочную скважину. Недоуменно сдвинул брови. Черты его лица вдруг заострились. Я, наверное, перестал дышать: тошнотворная ассоциация с каким-то бешеным хищником, который внимательно вслушивается, внюхивается и не понимает, в чем дело, усилилась. Потом он странно повел головой, будто собираясь оскалиться, и решил вернуться. Застыл на миг перед дверью, настороженно склонился к замочной скважине и снова заглянул в нее. Сейчас он находился практически вплотную ко мне, лишь тоненькая ветхая дверца разделяла нас. Я попытался не сглотнуть – не скажу, справился ли. Его глаз пристально буравил меня.
– У него расширился зрачок, – наконец произнес Григоров. Помедлил, затем несколько отстранился от замочной скважины и поводил перед ней рукой. Выпрямился и обернулся к Мириам. – Плохо дело: паршивец ввел себе критическую дозу отравы.
И это всё. Ни слова о том, что ему удалось подглядеть в моем чуланчике, ни слова о том, что ему вообще известно о его существовании. Что-то стылое внутри меня качнулось и ухнуло вниз.
– Ах, мой милый Леопольд, ему опять удалось сбежать.
– Нет, он жив, – сказал Григоров. – Но…
Дальше я их не слушал, пока не мог слушать. Темно озираясь, отклонился от замочной скважины, ноги ослабли, отказывались меня держать.
Я, наверное, всё понял.
Этот холодный ветерок сделался ледяным. Григоров, а тем более Мириам действительно не слышали меня, даже если бы я заорал во всю силу легких. И не видели, как ходила ходуном дверная ручка; так, улавливали что-то. Только дело ведь не в этом, верно? Ноги подкосились, я вцепился в дверную ручку, как утопающий. Григоров заглядывал вовсе не в замочную скважину. Да и не было в нашей гостиной двери, похожей на эту, не было никаких чуланчиков. Леопольд Григоров действительно стоял посреди комнаты и всматривался в мое лицо. В мои глаза, видимо оставшиеся открытыми, хотя я, как и было сказано, упал без сознания.
Какое-то неведомое
