В этом мы с Королевой Мэб похожи. И во мне есть мертвая половина, тишина внутри, делавшая из меня парию. Я была истинной уроженкой Королевы Мэб из–за своей противоречивой натуры. Все сторонились сироты-изгнанницы, непригодной для общества, но искали меня, как своего рода приз.
Меня зовут Бета Биквин. Ализебет — мое настоящее имя, но никто не называет меня так. Бета — это уменьшительное. Оно произносится как Бе-та, с долгим гласным звуком, но не как Бэта или Бита. Я всегда думала, что это нужно, чтобы различать его от эленикской буквы, обычно используемой в научных порядковых обозначениях. Но теперь, полагаю, это именно то, чем оно является. Я была Бета-версией, второй в списке, второй версией, второй по рангу, менее значимой из двух, копией.
А может, и нет. Возможно, просто следующей. Вероятно, я была альфой (хотя, конечно, не той Альфой, которая находилась рядом со мной тогда).
Возможно, возможно… многое. Мое имя не определяло меня. Это, по крайней мере, я усвоила от Черубаэля, несмотря на липкую темноту снов, которую он создал. Мое имя не подходило мне, как и его — ему. Мы оба, как и Королева Мэб — противоречия с самого начала. Имена, как мы увидим далее, бесконечно ненадежны, но в то же время бесконечно важны.
Я стала очень чувствительна к различиям между тем, как что–то называется, и тем, чем оно является на самом деле. Таким стал мой путь. Этому я училась у Эйзенхорна, который к тому времени, полагаю, стал моим наставником. Практика не судить ничего по внешности была самим смыслом его существования. Эйзенхорн ничему не верил, но в этой привычке содержалась некая ценность, потому как благодаря ей, несомненно, ему удалось прожить очень долгую жизнь. Весьма долгую.
Это определяло и его самого, потому что я знала о нем не больше, чем о себе. Он сказал, что он инквизитор Святых Ордосов, но другой человек, который с такой же настойчивостью претендовал на этот титул, поведал мне, что Эйзенхорн на самом деле ренегат. Хуже того — еретик. Хуже того - Extremis Diabolus. Но, быть может, тот самый человек, что говорил со мной, Рейвенор — так звучало его имя — возможно он и был лжецом.
Я знала ничтожно мало. Даже представления не имела, понимает ли сам Эйзенхорн, кто он такой. Меня терзал вопрос, похож ли он на меня тем, что так же сбит с толку изменчивой правдой мира. Я думала, что я — сирота, воспитанная в схоле Мейз Андю[1], чтобы служить агентом Ордосов. Но теперь казалось, что я… генетическая копия, совсем не сирота. У меня нет, вернее, не было родителей. Покойных матери и отца, которых можно оплакать, не существовало. Тем не менее, я оплакивала их и скучала по ним всю жизнь, потому что они — выдумка, как и история с их надгробием на болотном кладбище.
Говорили, что Мейз Андю — это не просто схола Ордо, а своего рода академия, управляемая герметическим обществом под названием «Когнитэ», имеющим древнее происхождение и служащим теневым близнецом Инквизиции.
Ожидали, что вопрос о моей верности наконец решится. Служить ли Когнитэ, которая взрастила меня, или же Святым Ордосам, частью которых я всегда себя считала? Связать судьбу с Эйзенхорном, который мог быть слугой Священного Трона или трижды проклятым еретиком? Или же мне обратиться к Рейвенору, претенденту на власть Империума, но возможно также величайшему лжецу?
А как же другие участники этой игры? Среди них Король в Желтом. Должна ли я быть на его стороне?
На тот момент меня больше прельщала перспектива идти бок о бок с Грегором Эйзенхорном. И это несмотря на то, что он общался с демонхостами и одним из воинов Легионов-предателей, а также негласно был объявлен еретиком.
Почему я выбрала этот путь? Причина уже названа. Я никому не верила. Даже Грегору Эйзенхорну. Но мы неплохо ладили, а он, казалось, был весьма открыт ко мне.
Конечно, у меня были свои принципы Даже если их навязала Когнитэ, где меня взрастили с верой в то, что моя судьба — это служба Трону. По крайней мере, тогда все казалось правильным. Я знала, что предпочту Бога нашего Императора всем остальным силам и фракциям. Но, куда приведет все это, я предвидеть не могла, ведь, как уже говорилось, на тот момент я еще не определилась, на какую из истин положиться. В компании Эйзенхорна, по крайней мере, я бы могла усвоить кое-какие знания, которыми можно воспользоваться, даже если бы мне в конце пришлось уйти и перебежать на другую сторону.
Я хотела учиться по-настоящему, а не получать лживое образование в Мейз Андю. Я желала узнать правду о себе и о том, какая роль мне отведена в плане большой игры. Более того, мне не терпелось разгадать тайны Королевы Мэб и вынести их на свет, ибо в тени таилась реальная угроза, и разоблачить ее было бы величайшим долгом, который следовало исполнить во имя Бога-Императора.
Таковы были мои устремления, хотя, как потом стало ясно, нужно быть осторожной в своих желаниях. Тем не менее, раскрытие правды во всей ясности и полноте было целью, которую я тайно поклялась достичь. Вот почему в ту холодную ночь меня звали Виолеттой Флайд, шедшей рядом с Эйзенхорном по улицам квартала Волшебных врат на встречу в Cалоне Ланмюра.
Да, я знаю. Виолетта Флайд была еще одной маской, фальшивым именем, фальшивой мной, ролью, которую наставники Мейз Андю называли «функцией». Но озарения можно было достичь лишь через актерскую игру, так что я направлялась в салон, и покамест — рядом с Эйзенхорном.
Кроме того, мне нравился его демон.
Черубаэль был душевным. Он называл меня «малюткой», и, хотя демон очернял сны, казалось, был самым честным из моих товарищей. Можно подумать, что ему нечего терять, значит, ничего не стоило быть честным со мной. Кроме этого, для демона не существовало каких–либо сторон.
Не все могли легко переносить его присутствие. Лукрея, девушка, с которой я перешла под попечительство Эйзенхорна, вскоре покинула нас. Однажды ночью она выскользнула на улицу, даже не попрощавшись. Вне всяких сомнений, именно компания демонхоста в конце концов явилась тому причиной, и это несмотря на всё, что ей уже довелось увидеть. Лукрея никогда не участвовала в интригах, а лишь наблюдала со стороны. Я не могла винить её за желание уйти.
Черубаэль являлся демоном, существом из имматериума, заточенным в человеческое тело, давным-давно мертвое. Казалось, его истинное «я» пыталось выбраться наружу, растягивая оболочку. Рога выпирали из–под кожи бровей, будто бы лесной олень или горный баран пытался вырваться из человеческой оболочки. Бескровная плоть лица растянулась в неестественной усмешке, нос вздернулся, а глаза странно и слишком редко моргали. Иногда мне казалось, что если бы в один прекрасный день он лопнул, то не осталось бы ничего, кроме торчащих рогов и ухмыляющегося черепа.
Черубаэль выглядел довольно страшно, но сам факт его существования меня успокаивал. Если есть демоны, то существуют и другие явления подобного рода. И Королева Мэб постоянно доказывала, что во всем есть симметрия: в жизни и смерти, в материи и имматерии, в истине и лжи, в имени и ложном имени, в вере и неверии, в свете и тьме, во внутреннем и внешнем. Значит, если он — демон, то наверняка должны быть и ангелы? Черубаэль, проклятый и несчастный, представлялся мне доказательством существования ангелов.
И, быть может, когда–нибудь меня навестит ангел и наполнит сны янтарным соком, раскрыв суть предметов, позолотив и прояснив их.
— Город можно измерить, — заметил Эйзенхорн, когда мы шли, — количеством метафизических обществ, которые он укрывает.
— Круг можно измерять, — подхватила я, — начиная с любого места.
Он озадаченно посмотрел на меня.
— Ты так думаешь?
— Это все еще круг, — ответила я. — Ни начала, ни конца. Бесконечность.
— Да. И это все еще город.
— Неужели? — спросила я.
Я пребывала в игривом расположении духа, но Эйзенхорну было все равно. Он имел в виду, конечно, нравы и здоровье города. Город в упадке, склонный к моральному разложению и духовному тлену, становится пристанищем для странных верований. Растет интерес к иному. Это основы учения Ордо. Мода на оккультное и эзотерическое, преобладание маргинальных направлений — вот опасные симптомы деградации культуры.
