и полноценный человек — телесно не одно и то же, насколько мне известно, — с сомнением покачал головой Грозный.
— Всё так, Федя, всё так, — вздохнул инженер. — Но давайте-ка послушаем нашего гостеприимного хозяина. Юно… Фёдор Юрьевич, голубчик, знакома ли вам такая дисциплина, как постнекротическая реконструкция внутренних органов?
— Да, знакома, — кивнул я. — Далеко не в полной мере, увы: как известно Фёдору Иоанновичу, к обучению я приступил недавно, а упомянутая вами процедура — это уже высшая некромантия, в колледже ее в последнюю очередь изучают. Но отец успел дать мне несколько уроков, и они вполне живы в моей памяти.
— Для нашей цели довольно, — кивнул Алексей Максимович.
— А душу загубить не боитесь? — внезапно для меня спросил царевич, которого я давно зачислил в главные циники Тверди.
— Нет, — спокойно ответил спиритуалист. — Любую из этих душ, выражаясь с философской точки зрения, давно загубил Лыков, изъяв из круговорота. В случае неудачи нашего эксперимента, который я, признаться, уже предвкушаю, душа просто вернется в круговорот — пусть и с некоторым запозданием — и унесется туда, куда отлетают души после отделения от умершего тела. Ну, а если вы о моей душе — так тут, батенька, нарзаном делу не поможешь, поздновато уже, ибо накуролесил я за жизнь свою так, что… впрочем, вам это прекрасно известно.
— Так, — задумчиво продолжал Грозный. — Ну, допустим. Допустим, берем мы поднятого мертвеца, всаживаем в него…
— … имплантируем, Фёдор Иваныч. Имплантируем, давайте обойдемся без вульгарностей, коллега — речь о науке.
— … имплантируем в него душу из коллекции Лыкова, — поправился тот. — Допустим. А он с ума не сойдёт от этакой коллизии?
— А вот для этого, милостивый государь, нам понадобится толковый менталист. И, говоря по правде, в пределах этой комнаты я знаю одного такого.
— Та-а-а-к! — потёр руки Фёдор Иоаннович. — Как научный эксперимент, мне эта затея нравится! Фёдор Юрьевич, добудьте нам мертвеца, пожалуйста!
А вот тут я задумался. Мертвецов у меня — полон дом: вся служба безопасности — это же бывшая челядь князя Лыкова, хранившая верность ему до самого гроба. А вот за гробом — шалишь. Но, как вспомню все эти рожи, желание одушевлять обратно любую из них пропадает начисто. Так что нужно идти на кладбище и выбрать там кого-нибудь побезобиднее. Хотя… Есть у меня еще один ходячий покойник, и вот его наградить душой вполне бы можно, пожалуй. Кто его знает, как поведет себя свирепый древний монгольский генерал после обретения русской души? Но даже если сбежит, ладно: он меня столько раз спасал, что отпущу. Поеду потом в Сарай-Бату, выцыганю у хана Менгу-Тимура ещё кого-нибудь. Решено! Через камин я вернулся в гостиную, открыл окно и заорал:
— Есугэй!
— Айййййяяяяя!
— Ко мне иди, за камин, шустро! — и я ввернулся к своим непростым гостям, с головой погрязшим в научных мечтаниях.
— Через минуту будет у нас объект для эксперимента, — доложил я.
— Кто таков? — хором спросили коллеги.
— Есугэй, мой личный телохранитель. Бывший темник в Золотой Орде. Рекомендован мне лично ханом Менгу-Тимуром, внуком небезызвестного Батыя, с которым мы неплохо пообщались летом в окрестностях Сарай-Бату. До сих пор не подводил.
— Какая у вас, некромантов, жизнь интересная, — с нотками уважительной зависти произнес Алексей Максимович. — Но позвольте, такой выдающейся личности надо бы и душу выдающуюся!
— А тут такие есть? — спросил я. Сомнения мои имели основание: князь Лыков, насколько я успел понять, экспериментировал, в основном, с местными крестьянами, изредка позволяя себе ловить кого-нибудь на дороге.
— А вот сейчас узнаем, — всё с тем же воодушевлением, контрастирующим с седой бородой и согбенной фигурой, произнес старик. — Фёдор Юрьевич, принесите каталог, будьте добры. Первый стеллаж, бархатный переплет.
И опять замелькали страницы.
— Ага! Есть! — торжествующе вскричал он. — Вместилище за номером четыреста четыре. Второй стеллаж, средняя полка.
— А вот интересно, — проговорил я. — Если душ всего три с половиной сотни, отчего такая нумерация?
— Бог весть, пожал плечами Алексей Максимович. — Вероятно, нумерация сквозная, но не все процедуры были успешными.
— От лица Государства Российского выношу вам, Фёдор Юрьевич, благодарность за пресечение самого масштабного душегубства, что знала русская земля, — деревянным голосом произнес царевич. Меня, признаться, пот прошиб, когда я вспомнил четырехзначные номера на некоторых банках.
Пришёл Есугэй.
— Тихо будь, — велел я ему. И обратился к коллегам: — Где оперировать будем?
— Да оно бы и без разницы, пожалуй, — пожал плечами Алексей Максимович. — Хоть здесь. Стар я по вашим хоромам туда-сюда таскаться. Что скажешь, Фёдор Иваныч?
— Согласен, — махнул рукой тот.
— Есугэй, — чуть дрогнувшим голосом приказал я. — Ложись на пол. И молчать.
Мертвый телохранитель бесстрастно выполнил приказание.
— Так, на правах старшего летами я, более-менее представляя себе предстоящий процесс, беру руководство на себя, — старик пружинисто — куда девалась немощь — поднялся на ноги. — Начинаем. Начинаем с вас, Фёдор Юрьевич. Вам необходимо полностью реконструировать внутренние органы, мягкие ткани, слизистые оболочки — короче, всё, чего у него пока нет. Задача ясна?
— Так точно, — кивнул я, хотя уверенности в своих возможностях не испытывал ни малейшей. Ну, да, отец показывал. Ну, да, «починили» одного вместе, потом разобрали обратно и упокоили с миром…
— Приступайте.
Есугэй лежал недвижно и не моргал. Я склонился над ним, вызывая в памяти анатомический атлас. «Достаточно общего представления, — успокаивал отец, когда я ударился в панику. — Основные органы, круги кровообращения, мозг. Главное — мозг, он достроит требуемое».
С мозга я и начал. Мысленно — вслух не обязательно — воспроизводил отцовы формулы, представляя, как пустая есугэева черепушка наполняется важным содержимым. Готово? Возможно, всё равно, мне большего не осилить, едем дальше. Лёгкие. Сердце. Пищевод, желудок, поджелудочная, печень «и прочая требуха», как выразился князь. Сделано. Кровообращение. Нервная система. Язык… Всё, я иссяк. Вытирая пот со лба, сделал шаг назад.
Просто кивнул в ответ на вопросительный взгляд Алексея Максимовича. Настала его очередь. С банкой №404 в руке старик подступил к моему неподвижно лежащему телохранителю и, делая легкие пассы, нараспев принялся читать на каком-то птичьем языке. Читал он долго, внятно и отчетливо, иногда делая паузы, чтобы вспомнить текст. Когда, казалось, нам тут прочли вслух толстенный том типа «Сильмариллиона»
